ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ

ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ

Förord ПРЕДИСЛОВИЕ

ВО ВЗГЛЯДЕ Мари Фредрикссон есть нечто особенное. Я думаю об этом, когда мы встречаемся с нею в начале осени 2013 года, чтобы поговорить о написании этой самой книги.

Я еду на виллу семьи Боиош в Юршхольме. Здесь она проживает со своим супругом Мике, своими двумя детьми Юсефин и Оскаром и кошкой Принцессой.

Она излучает нечто одновременно мудрое и загадочное. Как будто она была свидетелем того, что она никогда не сможет по-настоящему передать. Головокружительный опыт. Длинные поездки, как по стране, так и заграницу, в темноту ночи и снова на свет, миля за милей вокруг света.

Когда мой взгляд встречается с взглядом Мари, мне сразу становится понятна серьёзность её намерений.

Что её повествование действительно для чего-то предназначено, как для неё самой, так и для других.

Одной из травм, которая у неё осталась после опухоли мозга, является частичная потеря памяти.

Постепенно она возвращается, и теперь Мари хочет заново реконструировать историю своей собственной жизни.

Но существует и другая важная причина.

— “Я хочу, чтобы люди узнали”, — говорит она с полной уверенностью в голосе. — “Я хочу рассказать, как это бывает, когда с тобой случается то, что произошло со мною”.

Мы сидим на большом молочно-белом диване в красивом доме. Белые розы в хрустальной вазе. Предметы старины и большой чёрный блестящий рояль. Картина Эйнара Йулина, от которой трудно оторвать взгляд. Как и множество вилл в округе, всё говорит о том, что семья Боиош старается окружать себя красотой, которая сочетается со вкусом и умеренностью с целью осуществления своих амбиций.

Конечно же, я хочу попробовать рассказать её историю. В тот период, когда мы виделись, с осени 2013 вплоть до лета 2015 года, в жизни Мари многое произошло. Особенно спокойно вокруг неё не было никогда, даже при том, что она всегда боролась за возможность сохранять мир внутри себя самой. Она уже успела побывать в первом сольном туре после болезни, которая обрушилась на неё осенью 2002 года. Вместе с Мике они выпустили пластинку под названием “Nu!”. Она записала новые песни с Roxette, и группа отправилась в мировой тур, который они начали с России, а продолжили в Австралии и Европе.

Побыв с Мари, не нужно много времени, чтобы понять, что имеешь дело с борцом, у которого железная воля. Иногда ей требуется помощь, чтобы перейти из одного помещения в другое, и, тем не менее, она будет ездить по всему миру, и ею будет любоваться публика концертных арен.

— “Да, а что мне остается делать?” — говорит она. — “Лечь и умереть? Я ещё раньше для себя твёрдо решила, что этого не будет. Лечь и умереть? Да никогда!”

И потом она добавляет:

— “И, чёрт побери, с пением у меня никогда не было проблем!”

В течение двух лет мы встречались с Мари у неё дома. Она живёт недалеко от залива Стура Вэртан (Огромная мгла) в Юршхольме, в самом фешенебельном пригороде Стокгольма, где расположены виллы стоимостью в несколько миллионов, за хорошо охраняемыми стенами. Дом Мари — это и то место, где она живёт, и её крепость. Сама она никогда не выходит за его пределы, если только в сад. Одна нога стала подводить вследствие травмы, полученной в процессе лечения рака. Мари боится упасть, и ей нужен кто-то, за кого она может держаться.

Зачастую мы посиживали за семейным столом в кухне, пили кофе и ели много булочек. Иногда, когда я стояла за воротами к той стене, что огибает дом и ждала, когда меня впустят, какой-нибудь фанат Мари просовывал в дверную ручку букет цветов.

— “Ах, фанаты”, — говорит Мари, когда я захожу с этими цветами и приложенным к ним письмом. — “Фанаты, они же просто потрясающие”.

А они одновременно и упорные, и полные любви. Когда Мари зимой 2014 года давала сольные концерты, они приезжали на них со всего мира и занимали места в концертных залах по всей Швеции. Из Аргентины и Дании, из Голландии и Германии. Проделывая долгий путь для того, чтобы увидеть и услышать Мари.

Мы спокойно сидим за кухонным столом и даём возможность появиться словам и воспоминаниям, которые иногда запрятаны глубоко-глубоко, которым нужно было время, чтобы выманить их наружу.

— “Ах, эта моя травма”, — часто говорит она, когда пытается что-то вспомнить, и разговор прерывается.

Часто она спотыкается на именах. Или на местах.

Но иногда её реакция очень быстрая. Когда я однажды формулировала мысль о том, какой большой звездой она являлась, она моментально перебила меня: “ЯВЛЯЮСЬ!”

Или когда я говорю о том, какой же надёжной и сплочённой оставалась её семья все эти трудные годы, Мари поправляет меня со скоростью молнии: “Мы и ОСТАЁМСЯ надёжной и сплочённой семьёй”.

Другой раз, когда она делится своими наиболее болезненными воспоминаниями, относящимися к самому сложному периоду заболевания, я произношу: “Да, понимаю”. И тут же получаю в ответ: “Нет, ты не понимаешь. Это невозможно понять, если ты через это не прошёл”.

И это, наверное, так оно и есть. Но Мари рассказывает об этом так, что всё равно у тебя создается некое пугающее впечатление.

Зачастую Мари говорит о себе как типичный Близнец. Для того, кто разбирается в астрологии, как её старшая сестра Улла-Брит, она просто Близнец в квадрате, человек с большими контрастами в мышлении. И это поразительно: одна сторона его — мудрая, собранная, спокойная; другая сторона представляет собой личность, следующую за своими чувствами, которые меняются как погода, как свет сменяется мраком.

Она, без сомнения, знает, что такое мрак:

— “Ты не можешь себе представить, как это ужасно. Такое горе. Такое невообразимое горе”.

По её щекам текут слёзы. Но она тут же вытирает их быстрым движением руки.

— “Но становится лучше. Всё время становится лучше. И ещё нужно смеяться. Нельзя никогда забывать, что нужно смеяться. Это так важно”.

Мари очень аккуратно говорит о том, что это её книга, её повествование. Я также общалась со многими другими людьми из её окружения. Тем не менее, целью никогда не стояло написание биографии, в которой бы содержались все факты из жизни Мари в хронологическом порядке.

Это книга, содержащая воспоминания о чувствах. В ней то, что сыграло какую-то роль, то, о чём Мари посчитала важным и нужным рассказать.

С самого начала Мари точно знала, какой должна быть книга: “Она должна быть честной. Я просто хочу рассказать всё, как есть. Никакой болтовни. Просто откровенно о том, что было”.

От людей, с которыми мне довелось поговорить, я зачастую слышала о ней похожие отзывы. Широкая душа Мари находит отклик у многих.

— “Большое сердце в маленьком теле”, — обобщает её подруга Эфва Аттлинг. — “Она такая миниатюрная, но она такой большой человек!”

— “Я всегда считала, что у неё больше всего энергии из всей нашей группы”, — говорит Лотта Скууг, которая является давней подругой Мари и гражданской женой Пелле Альсинга, барабанщика в Roxette, а также и в собственной группе Мари.

— “До того, как Мари заболела, она была тем, кто держал самый высокий темп. И, собственно, у неё и сейчас больше всех энергии, если принимать во внимание её возможности после того, как она заболела. То, что Мари делает, и имеет мотивацию продолжать это делать, просто фантастика”.

— “Она, пожалуй, является одним из самых щедрых и смелых людей, которых я встречала в жизни,” — говорит Марика Эрландссон, одна их тех друзей Мари, которые оставались с нею в самые трудное время, и которая является гражданской женой Кларенса Офвермана, продюсера и клавишника Roxette с самого основания группы.

Марика выражает то, что меня собственно и саму больше всего восхищало во время моего пребывания вместе с Мари: “Даже когда её жизнь была темнее самой тёмной ночи, она не выказывала даже тени зависти или горечи. Мари никогда не теряла способности радоваться за других. В этом смысле, Мари уникальна, это действительно так”.

— “Кроме того, что она хороший друг, Мари ещё с середины восьмидесятых годов была и остаётся для меня примером”, — говорит Оса Гессле. — “Мы общались и путешествовали вместе ещё до Roxette. Пер, Мари и Лассе Линдбом входили в состав любительской группы Exciting Cheeses, а я обходила публику с сумкой и собирала гонорар. Мы безумно весело проводили время вместе. Я была свидетелем того, как Мари с огромным упорством и решимостью продвигалась вперёд. Она из простой семьи и в самом начале была ужасно застенчивой. Но с помощью своего фантастического голоса и своей собственной энергии она превратилась в звезду мирового уровня, которой восхищаются во всём мире. Она всегда верила в свои силы, и ей удалось стать выдающейся, ни на кого не похожей. В этом смысле, Мари всегда была и остаётся для меня источником вдохновения”.

И эта её энергия проявляется и в других направлениях. А вот что говорит Йонас Окерлунд, режиссёр, который стоит за множеством музыкальных видеоклипов Roxette, и который, к тому же, сделал документальный фильм о Мари под названием “Den ständiga resan”:

— “Она обладала просто фантастической энергией. Как в работе, так и в личной жизни. Она могла быть настоящей рок-н-ролльной девчонкой. Пить пиво и зависать в барах после окончания рабочего дня. Мы очень весело проводили время вместе. Но она ещё и очень креативная личность и полностью отдается своей работе. Я повидал много суперзвезд, но именно Пер и Мари выделяются тем, что они очень земные и непритязательные. Думаю, что это связано с тем, что они оба, в сущности, из простого люда”.

Когда нужно охарактеризовать Мари в музыкальном плане, то мы слышим следующее:

— “У неё какая-то исполинская сила”, — говорит Томас Юханссон, председатель Совета Директоров в компании Live Nation, уже много лет являющийся её другом и партнёром по совместной работе. — “Она действительно умеет передавать чувства. Это в ней заложено природой. Её голос обладает таким диапазоном, хотя сама она маленькая и нежная. Ещё она принадлежит к группе артистов, которые могут чётко доносить текст песни. Элтон Джон, Брюс Спрингстин, Род Стюард, Ван Моррисон, а также Мари являются артистами, которые это умеют. Они умеют петь так, что ты веришь тому, что они поют. Не знаю точно, как это получается, возможно, что просто они умеют правильно акцентировать слова. Если бы сегодня всё можно было начать заново, то я бы стал искать только такие голоса”.

— “Мари обладает фантастической способностью планировать время и импровизировать, а ещё у неё абсолютно уникальный голос”, — говорит Пелле Альсинг.

— “Она поёт лучше всех в Швеции”, — это уже слова Кларенса Офвермана. — “Она и Моника Сеттерлунд. Она не сдерживает себя и работает на максимуме. Неудивительно, что это заводит вес мир. Это её отличительная особенность, которой нет ни у кого”.

Про эту неудержимость Мари говорят многие. Мари так умеет обращаться с текстами, что если у кого-то другого они бы звучали наивно или пошло, у неё они звучат абсолютно правдиво. Песня “Det här ska bli den bästa dan i mitt liv” / “Этот день станет лучшим в моей жизни” в исполнении Мари звучит как совершенно искренняя надежда. Возможно, речь здесь идёт о смелости, о том, чтобы решиться показать себя, быть искренним, от всего сердца, без того, чтобы пытаться быть ироничным или умным.

— “У неё потрясающее чутьё и она умеет вдохнуть жизнь в свой материал”, — говорит Шелль Андерссон, работавший в звукозаписывающей фирме EMI, поспособствовавшей успеху Мари. — “Она заставляет поверить. Трогает души тех, кто её слушает. Я не знаю, что это. "Наши сердца открыты, от меня к тебе". В этом, что идёт напрямую, есть что-то наивное, неискушённое. И ещё неподдельная радость от пения, которой она делится со слушателями”.

В работе над этой книгой помогало множество людей. Они дали мне возможность обстоятельно поговорить с ними, чтобы помочь Мари решить головоломки из её прошлого. Этим людям я хочу выразить свою искреннюю благодарность. Её лучшим друзьям: Пэру Ларссону, Марике Эрландссон, Кларенсу Эфверману, Андерсу Херрлину, Перу Гессле, Осе Гессле, Мари Димберг, Кристофферу Лундквисту, Лассе Линдбому, Никласу Стрёмстедту, Эфве Аттлинг, Пелле Альсингу, Лотте Скууг, Осе Эльмгрен, Стефану Дернбранту, Мартину Стернхуфвуду, Ике Норд, Томасу Юханссону, Шеллю Андерссону, Йонасу Окерлунду, родным Мари Тине Петтерссон, Герти и Свену-Арне Фредрикссон, Улле-Брит Фредрикссон, Тони Фредрикссону, друзьям детства Чештин Юнер, Битте Хенриссон и Буэль Андерссон, и наконец, но не в последнюю, а в самую первую очередь: супругу Мари Микаэлю Боиошу. Он находился с Мари всё время её болезни, был и остаётся для неё не только огромной поддержкой, но и бесценным помнящим всё свидетелем.

Хелена фон Cвейгбергк

ЛЕТО 2015 ГОДА

"Först nu kan jag säga ordet hjärntumör" “Только теперь я могу это произнести — опухоль мозга”

СОБСТВЕННЫЙ РАССКАЗ МАРИ О БОЛЕЗНИ

Было 11 сентября 2002 года, когда разразился ад. Через день я должна была лететь в Антверпен. На следующий день предполагалась наша с Пером Гессле совместная пресс-конференция. Группа Roxette должна была отправиться в тур, связанный с неким мероприятием под названием Night of the Proms. Это мероприятие проводится в Бельгии, а наше в нём участие и должно было стать темой пресс-конференции.

Было решено, что на следующий день я полечу ранним рейсом, а Пер хотел лететь в тот же день, но позднее. Он терпеть не может вставать рано утром и хотел иметь возможность выспаться. Я же, наоборот, не хотела лететь в годовщину террористической атаки на Всемирный Торговый Центр в Нью-Йорке, и думала, что было бы вернее и лучше подождать и полететь утренним рейсом.

В то самое утро Мике прочёл мне вслух статью из газеты, которая как раз была посвящена годовщине террористического акта.

В статье говорилось об одном молодом шведе, который работал в том здании. Ужас был в том, что он просто исчез под руинами. Его близким так и не удалось что-либо разузнать о том, что с ним произошло.

Я помню, как мы продолжали разговор о судьбе этого молодого человека. О том, что, скорее всего, он полагал, что проснулся в самый обычный день, о том, что он и понятия не имел, что ждёт его в тот самый день чуть позднее, вот о чём он думал тогда утром год назад.

Вместе мы пришли к выводу о том, как хорошо, когда не знаешь, что готовит тебе будущее. Что незнание своей судьбы — это благо.

Мы и сами не знали, что ждало нас всего через несколько часов. Что весь наш мир будет перевёрнут с ног на голову.

После утреннего кофе мы с Мике отправились на нашу обычную пробежку. В конце Мике решил посоревноваться, но я бежала быстрее.

Ха-ха. В то время я ещё была очень быстрой.

Когда мы вернулись домой, я почувствовала себя неважно. Чувствовалась усталость и недомогание, мне хотелось какое-то время передохнуть. Но у меня не было времени, так как нужно было собирать чемоданы для предстоящей поездки.

Но я была вынуждена на некоторое время прилечь. Внезапно у меня пропало зрение с одной стороны. Недомогание нарастало и я пошла в ванную комнату, чтобы вырвать. Внутри ванной комнаты я осела на пол, и меня вдруг охватил жуткий страх. А потом — мрак.

Со мной случился эпилептический приступ, из-за чего всё моё тело тряслось, и головой я ударилась о каменный пол так сильно, что пробила трещину в черепе. Само собой, что тогда я этого не понимала. Напротив, я помню, что слышала раздающийся издалека голос Мике: “Мари! Что там случилось?”

Внезапно вновь наступила темнота. Следующим воспоминанием была машина скорой помощи. В глазах мелькало, и я слышала рёв сирены. И снова мрак.

Когда я прихожу в сознание, то вижу Мике и его маму Берит сидящими у моей кровати.

— “Что я здесь делаю?” — спрашиваю я. — “Что произошло?”

В комнату вошёл врач и вежливо и осторожно поинтересовался, собираюсь ли я всё ещё отправиться в тур.

— “Да, само собой, разумеется”, — ответила я.

И тогда врач спокойным и обычным голосом сказал, что, к сожалению, тур мне придётся отложить. Постепенно до меня начало доходить, что я нахожусь в больнице и что я упала. Но то, что причиной этому могла быть опухоль мозга, такого я себе представить не могла. Было странно, что тогда у меня мелькало перед глазами, и я спрашивала себя, почему. Впрочем, я понимала, что со мной случилось несчастье.

В конце концов, пришел врач с моими рентгеновскими снимками и тогда же он и сообщил, что в моей голове обнаружили опухоль.

Понимаешь, какой у меня тогда был шок?

Первым моим вопросом был, умру ли я от этого. Врач сказал, что нет. Не от опухоли, поскольку они собираются удалить её оперативным путём и применить облучение.

Это всё, что до меня тогда дошло. Что у меня опухоль, но её удалят. Я не умру.

Он продолжал говорить, но я его не слушала. Или я не хотела понимать. Потому что то, что он говорил как бы между строк, было то, что опухоль может вернуться, и тогда, возможно, её уже не получится удалить. Мике всё понял. Мике, но не я.

Как бы плохо не обстояли дела, Мике пришлось выяснять это обходными путями. Собственно, никто из нас не хотел слышать роковых прогнозов о том, насколько малы были мои шансы. Мы собирались бороться и сохранять надежду, как долго это было возможно.

Другой врач, один из наших знакомых — специалист-отоларинголог. Он занимался моей травмой, которую я получила при ударе головой. И именно потому, что он был нашим знакомым, мы подумали, что он нам и скажет, что это было. Так вот он и разъяснил Мике, что мне остался год жизни. Мике весь побелел и был близок к обмороку. Тогда врач поспешил добавить, что я, возможно, проживу ещё года два.

А может быть, даже и три.

Это было самое утешительное из того, что он мог сказать. При наилучшем раскладе я могла бы прожить ещё три года.

Мике был вынужден задуматься, как ему подготовить детей к тому, что их мама умрёт. Юсефин тогда было девять, а Оскару — пять. Вот такой ад для Мике. Всё это представлялось ему в виде приближающегося к нему чудовища, перед которым он был абсолютно бессилен. Ему оставалось лишь стоять со связанными за спиной руками в ожидании атаки этого монстра. В ужасе стоять и смотреть, как я буду угасать на его глазах. Не имея возможности что-либо предпринять или поделать с этим. Это одна из самых ужасных вещей, которые случались с ним в жизни.

Быть настолько беспомощным.

Мике ничего другого не оставалось, как скрывать от меня то, насколько всё было плохо. Ведь я была полна надежд. Так сильно настроена на то, что всё обойдётся. Ведь так сказал врач. И скоро всё станет так, как прежде.

Бедный, бедный Мике. Разве он мог лишить меня надежды? Сказать мне, что с огромной долей вероятности я умру?

То, что он не мог быть честным со мной, он описывает как то, что жизнь словно вбила клин в наши с ним отношения. Мы всегда могли откровенно говорить обо всём на свете. Всегда и обо всём. Мы никогда не отворачивались друг от друга. Между нами никогда не было конфликтов такого рода. Между нами никогда не было ничего, с чем бы мы не могли справиться.

И вдруг мы оказались в такой серьёзной ситуации, о которой Мике не мог со мною говорить. В ситуации, когда речь шла о жизни и смерти. Он считал, что было бы лучше, чтобы я жила в счастливом неведении. Он хотел приободрить меня, хотя ему самому приходилось мириться с совсем другой правдой.

Правдой, которую мы не могли обсуждать друг с другом.

Я ни о чём не догадывалась, просто изо всех сил старалась справиться с этим. Но в глубине души? Если быть честной, то я допускала мысль, что всё может окончиться адом. В то самое первое жуткое время, как только по вечерам я ложилась спать, ко мне приходили эти мысли. О них, со своей стороны, я бы никогда не рассказала Мике. Или детям. Дети иногда спрашивали меня, не умру ли я. Я отвечала, что нет, что у меня на это нет времени. Но в глубине души, среди ночи, я лежала и думала, что, наверное, так и случится.

Мне хотелось говорить только о том, что всё будет хорошо. А не только внешне изображать что-то другое. Таким образом, можно сказать, что и Мике, и я, мы оба оказались одинокими в этой ситуации.

В результате падения у меня в голове образовалась трещина, а вследствие этого — нарушение равновесия. По этой причине по выходу из больницы меня снабдили инвалидной коляской. Оскар считал её самой классной игрушкой в мире, в которой он разъезжал! Или же бегал вокруг и кричал: “Юхууу!”

Когда я позже сидела без волос и переживала, он мог внезапно появиться в комнате в образе Бэтмена, и тогда я должна была смеяться. Слава Богу, что у нас были и такие эпизоды.

К нам домой присылали огромное количество цветов. Это было безумно красиво. Я получила, к примеру, фантастический букет от Анни-Фрид Лингстад, чему я очень сильно обрадовалась. Иногда Мике казалось, что со всеми этими цветами был просто ужас. Что они мучительным образом символизировали печаль и трагедию. Что наш дом стал напоминать церковный сад. Но он, конечно же, тоже считал, что это был дружественный жест со стороны людей, которые хотели показать, что они нас не забывают.

Хуже было со средствами массовой информации. На следующую ночь после того, как меня забрала скорая помощь, позвонили из Expressen и разбудили моих родных в Сконе. От них хотели получить комментарии. Тогда мы ещё сами не успели их проинформировать. Само собой, они ужасно испугались, были шокированы. Затем пресса продолжила их терроризировать. Есть ли у них свежие новости? Может быть, они что-то слышали?

Я не знаю, как газеты обо всём так быстро разузнали. О том, что меня на скорой везут в больницу. Вероятно, они следили за нашим домом и через аварийную службу оповещения узнали, что к нам вызвали скорую. Или же их навёл кто-то из больницы.

В первую ночь, когда мы были в больнице, журналисты в три часа ночи позвонили на наш домашний телефон в Юршхольме. Нам об этом рассказала наша няня Ингер. Естественно, и она, и дети жутко испугались. В конце концов, нам пришлось нанять троих охранников, которые работали посменно, чтобы ограждать нас от журналистов. Кроме этого, ещё и затемнить весь дом с целью не дать возможности фотографам заполучить снимки шокированной горем семьи. Журналисты следовали за Ингер по пятам, когда она отвозила и забирала детей из школы.

Однажды, когда Мике был дома, он не смог выехать из дому на машине. Ему пришлось выйти и поинтересоваться, действительно ли им нужно стоять и блокировать дорогу. На что журналист ответил, что у него приказ от своей газеты стоять там. Вообще-то он не хотел, и он выглядел так, как будто ему было стыдно.

Сколько ещё журналистов испытывали чувство стыда, мы не знаем, но мы действительно очень страдали.

Мари Димберг, менеджер Roxette и мой личный менеджер, связалась с моими родственниками, чтобы сказать им, что им не нужно отвечать на некоторые вопросы, а нужно просто класть трубку, когда звонят из средств массовой информации. Мои родственники — простые добродушные люди, не привыкшие никого обижать. Тем не менее, им пришлось помогать нам по мере их сил.

Мари Димберг беспрестанно мучили звонками. Как только у неё появлялась новая информация от кого-либо из нас о моём состоянии, тут же сразу начинались звонки из газет. Было явно, что кто-то получал сведения из больницы.

Пресса получала их почти одновременно с нами. А после этого они охотились за Мари Димберг, чтобы она подтвердила им эти новые сведения, которые они добыли. Вероятно, некто в Каролинском госпитале пытался таким образом заработать денег на новой информации, которую, по мнению прессы, они должны были проверить. Мари Димберг имела разговор с пресс-службой и службой безопасности Каролинского госпиталя, пытаясь остановить утечку информации.

Пресса также необычайно быстро разузнала о том, что у меня опухоль мозга. Они охотились за любым человеком из нашего окружения с целью подтвердить ту или иную информацию. По этой причине нам пришлось сообщить им то, что было. Мари Димберг отправила краткий пресс-релиз и выбрала для этого вечер воскресенья, поскольку в этот день одновременно проходили выборы. Так, чтобы газеты не могли поместить эту новость в газетные анонсы, так она рассчитывала. Но одна из газет всё же поместила её на половину разворота.

Была проведена операция по удалению опухоли, и год спустя мне была проведена лучевая операция с помощью так называемого кибер-ножа. На голове прочно закрепляют металлическую облучающую насадку в виде короны с разметками по осям Х и Y. Важно, чтобы облучение происходило точно в определённом месте мозга. Речь идёт о миллиметровой точности. Поэтому корону прочно привинтили к черепу. Я была в сознании, когда всё это производилось. В качестве обезболивающего мне предложили мазь, такую, как используют стоматологи. Тем не менее, я ощущала, как текла кровь, то и дело перемешиваясь со слезами. Наверное, это был самым жутким, с чем я столкнулась в ходе всего моего лечения. Это было так отвратительно! Как терновый венец!

Когда Мике это увидел, его чуть не стошнило.

Некоторые ситуации были вообще на грани абсурда. Я лежу с прикрученной к голове короной после лучевой операции с помощью кибер-ножа, и тут входит врач, которого мы до этого в помещении не наблюдали. Он хотел рассказать о своем хобби — любительской группе и своей гитаре.

Мы находились там и ждали результата безумно трудоёмкого облучения. Корону мне снять не разрешали, пока результат не будет очевиден.

А тем временем тот самый доктор ожидал, что я запишусь в его любительскую группу. И я ни капли не верю, что он работал в неврологии.

О чём только думают некоторые?

Когда ты являешься публичным человеком и лежишь в больнице, то появляется множество людей, которые хотят зайти в палату, посмотреть на тебя, начать общение. Одна такая медсестра рассказала о своём муже, что он был таким плохим и тупым, чего бы это не касалось, что она хочет с ним развестись. Но ей, якобы, не хватает 150 000 крон на собственную квартиру. У Мике и у меня было чувство, что она выуживала из нас деньги. Вот с такими странными людьми нам пришлось столкнуться.

Это было время, наполненное жутким ожиданием. Месяц за месяцем проходил в мучительном страхе по поводу того, как будет развиваться моё состояние.

Были вечера, когда дети сидели и смотрели телевизор, а мы с Мике сидели на кухне друг напротив друга и ужинали в полной тишине. Наши слёзы капали в тарелку с супом. Как только кто-то из детей входил, нам приходилось быстро утирать слёзы и попытаться выпрямить спину.

Мы изменились как родители. Это было неизбежно. Мы и в правду пытались не так сильно отдаваться печали и беспокойству, но это всегда было с нами. Это нас разъедало. Наша интуиция в отношении к детям была не той, что прежде. Я была как бы выключена, в шоке от того, что произошло, а Мике всё время был в печали. Конечно, всё это на них действовало. Тогда-то мы и завели нашу кошку по имени Принцесса, чтобы дети могли думать о чём-то другом.

Когда мы были в таком вот подавленном настроении, нам с Мике хотелось многое себе позволить. Убежать от реальности. Зачастую по вечерам мы пили много вина и жили так, как будто каждый день мог стать последним.

Одновременно с тем, что беспокойство всё сильнее мешало нам сохранять наши обычные отношения с детьми, это беспокойство стало концентрироваться вокруг них. Я всё время думала о детях. Представить, что вот я взяла и умерла. Мама не имеет права умереть. Мне нужно заботиться о детях! И о Мике! Внутри меня сидел такой ужас. Неужели я умру, неужели я теперь умру?

Но тут ко мне пришла божественная сила — мне нельзя сейчас умирать! Я обладаю сильной верой, ещё с тех пор, как я была маленькой. Я держу это при себе, это моё и это во мне. Когда я была ребёнком, я пела в церковном хоре, и для меня это так много значило. Там я ощущала уверенность и находила утешение. Силы, которые мне давала моя вера, помогли мне пройти через многие тяжёлые моменты жизни.

Мы жили в подвешенном состоянии. Мы пытались жить, как привыкли, несмотря на то, что постоянно натыкались на собственное бессилие.

У нас с детьми были определённые традиции, которые мы изо всех сил старались поддерживать, даже несмотря на то, что большую часть времени мы находились в больнице.

К примеру, мы с детьми каждую пятницу играли в охоту за сокровищами. Сокровищем был пакет со сладостями, который дети должны были отыскать. Эта традиция выросла в нечто большее, мы могли половину пятничного дня провести, занимаясь планированием того, как всё будет происходить. После того, как я заболела, нам пришлось делать это в коридорах Каролинского госпиталя. Это было всего лишь раз, потом мы решили этого не делать. Стало настолько явным, что было что-то, что реально изменилось. Казалось больше неуместным пытаться претворяться и делать вид, что всё как прежде.

Я не могу без слёз говорить о той недостаточности, которую я ощутила как мама из-за опухоли. До того, как я заболела, я была сильным человеком, организованным и любящим во всём порядок. Не иметь возможности быть нормальным родителем, таким как хочешь быть, наверное, самое плохое, когда ты болен.

Те, кто столкнулись с трудностями, утверждают, что они не знали, как хорошо им было до того, как всё случилось. Мы же знали об этом. Мы часто говорили друг другу: “Как хорошо, что у нас это есть: любовь, будущее, здоровье”. До сих пор, разглядывая фотографии детей, которые были сделаны как раз перед тем, как я заболела, я думаю об этом. Мы были так безумно счастливы вместе. У нас было всё.

Когда с вами случается такое, что переворачивает вашу жизнь с ног на голову. Наверное, это сложно понять, если сам этого не переживёшь.

Я считала, что хорошо, что дети довольно маленькие, что они по-настоящему всего не понимают. Хотя Юсефин понимала достаточно, а вот Оскар не вполне осознавал то, что произошло. В самое трудное время они много времени проводили с Ингер, нашей няней. Большую часть времени, когда я разъезжала по врачам, Мике молился, чтобы дети успели вырасти ещё хоть на пару лет, пока я умру. Это он рассказал сейчас, уже после всего. Что он молился, чтобы у них сформировался более чёткий образ их мамы, чтобы у них был шанс запомнить меня как следует. Чтобы Оскару исполнилось как минимум девять лет. Но одновременно он знал, что это было бы слишком много, чего можно было бы желать.

Облучение привело к тому, что у меня начали выпадать волосы. Наступило Рождество, а я теряла волосы прядь за прядью. Мике опасался, что это могло быть последним Рождеством, которое нам было суждено провести вместе. А ведь так могло и случится.

Мне так несказанно повезло!

В январе, спустя полгода после того, как я узнала о своей опухоли, Roxette получил от короля медаль.

Мике не так давно сказал, что, наверное, они считали, что я скоро умру, и потому решили поспешить. В этом он определенно прав. В любом случае, я тогда была чрезвычайно польщена и обрадована такой оценкой. В то же время, это было безумно сложно. Требовалось, чтобы я появилась на публике. Я не показывалась на людях с тех пор, как заболела, и, к тому же, я была почти лысой.

Мы с Мари Димберг отправились на поиски шляпы для меня, и искали такую, чтобы она была с леопардовым рисунком.

Накануне вечером, за день до церемонии вручения медали, в дверь Мари Димберг позвонил репортёр из Expressen по имени Никлас Рислунд. Был поздний вечер, и она уже легла спать. Никлас Рислунд сообщил, что он получил сведения о том, что мой рак прогрессирует. Что метастазы уже, якобы, распространились на грудь и остальные части тела. Мари Димберг сказала, что она не комментирует слухи о моём здоровье и что она предпочла бы сейчас, чтобы её оставили в покое и пойти лечь спать. Он стоял на своём и полагал, что Мари Димберг сейчас будет звонить мне, чтобы получить подтверждение этой информации. Мари Димберг попросила его проявить уважение и оставить меня в покое. Он ответил, что он всё равно это напишет, поэтому лучше пусть она делает, как он ей говорит.

В конце концов, Мари Димберг пришла в ярость. Они стояли и кричали друг на друга. Он продолжал утверждать, что она является официальным представителем публичной персоны, и что она, таким образом, несёт на себе определенные обязательства. В ответ ему Мари выкрикнула, что она вообще не обязана информировать его и Expressen о состоянии моего здоровья. Закончилось всё тем, что она захлопнула перед ним дверь.

На следующее утро Мари Димберг позвонила нам и поинтересовалась, читали ли мы уже Expressen. Ещё не успели.

— “Тогда и не делайте этого”. — сказала она. — “Постарайтесь этого не делать”.

Но как мы могли избежать Expressen? В заголовках газет по всему городу было написано, что мой рак дал метастазы по всему телу. Вся статья была пронизана мыслью, что долго я уже не проживу.

В действительности, это была неправда, что у меня рак груди и метастазы во всём теле, и Мари Димберг вышла с заявлением для прессы и развеяла эти слухи. Тогдашний шеф-редактор Expressen Отто Шёберг сослался на заслуживающие доверия источники информации в Каролинском госпитале. Нашу семью это очень сильно задело.

И всё это случалось в тот самый день, когда мне должны были вручать медаль.

Не знаю, может ли кто-то, не имеющий к этому отношения, понять, как чувствует себя человек, которому пришлось читать о себе подобные вещи. На глазах у всех быть по ошибке приговоренным к смерти. Когда даже в больнице невозможно чувствовать себя спокойно и безопасно. Знать, что есть люди, которые шпионят за тобой и пытаются заработать денег на несчастье другого человека. Что даже личное горе человека становится чем-то вроде всеобщего пирожного к кофе, которым они себя могут побаловать.

Я настолько нервничала, когда мне вручали медаль, что я на фото держала её вверх ногами. Казалось, что все на меня таращатся и что все хотят увидеть, насколько больной я выгляжу. Глазеют на женщину, о которой они только что прочитали, что она умирает с метастазами по всему телу. Это был ужасный день.

Как-то реагировать на ложь Expressen было последним, что нам тогда было нужно. Канцлер юстиции по собственной инициативе доложил о проверке в Каролинском госпитале. Врач, который меня оперировал, был очень удивлён и позвонил нам. Он сообщил, что к нему в больницу прибыли пять полицейских и обыскали его кабинет. Для него это было крайне неприятно, но ему, как и нам, было очень интересно узнать, откуда происходила утечка информации. Нарушение закона о конфиденциальности является серьёзным преступлением, за которое можно получить до трёх лет тюрьмы.

Многие были возмущены действиями Отто Шёберга и Expressen в отношении нас. Таблоид предпринял один из худших запрещенных приемов в современной истории прессы. Мы были сильно обижены и травмированы, и изыскивали возможности подать на Expressen в суд. Кроме того, мы хотели показать нашим детям, что никто не имеет права распространять о нас лживые слухи.

Мы решили связаться с Лейфом Сильберски, известным адвокатом, имеющим опыт в делах с прессой. Оглядываясь назад, можно сказать, что он должен был бы сразу нас от этого отговорить. К сожалению, с чисто юридической точки зрения, недостаточно просто утверждать, что кто-либо повёл себя отвратительно в моральном отношении, и выказал бесчувственность к страданиям других людей.

Мы полагали, что, будучи журналистом, нельзя лгать о том, что у кого-то смертельный диагноз, если это в действительности не так. Всё просто. И что этого будет достаточно, чтобы подать иск в суд. Но, как выяснилось, это было не так. Несмотря на это, чтобы помочь нам, Сильберски пытался найти подходящий для этого параграф.

Он нашёл уже имевший место случай, когда была взята фотография занимающейся сексом пары и на неё наложены лица известных персон. Прецедентный случай говорил о том, что в результате этого мужчина был награждён сомнительной репутацией. Это был наш шанс подать на Expressen в суд, так он полагал.

Знакомство с Лейфом Сильберски было своеобразным.

Как только мы с ним познакомились, от тут же сообщил, что его дочери скоро исполняется 40 лет. Она была большой фанаткой Roxette. Поэтому он попросил одну из вечерних газет поместить в анонс новость, что она является третьим членом Roxette. И потому он поинтересовался, не могли бы мы с Пером поставить под этим свои подписи. Какая-то плутовская инициатива со стороны нашего адвоката, который должен был помогать нам в худший период нашей жизни.

Как будто всё это была лишь игра.

По словам Сильберски, нашим единственным шансом подать иск против Expressen было то, что мы должны были настаивать на том, что ложь Expressen выставляла меня в плохом свете. Он хотел, чтобы Мике в суде заявил, что когда он увидел анонс в Expressen, то он решил, что я солгала ему. Он должен был изображать честного и травмированного ложью мужа, подозревающего, что его жена не сказала ему всю правду о состоянии своего здоровья. Это также могло бы привести к тому, что я приобрела бы сомнительную репутацию в деловых отношениях.

Мы сидим в адвокатской конторе, Мари Димберг, Мике и я, и Мике говорит, что он не может утверждать подобное. Что для него это полный абсурд — лгать таким образом. У нас не такие с ним отношения. И было бы совсем глупо, если бы нам пришлось лгать подобным образом для того, чтобы подать в суд иск против какой-то газеты из-за её лжи.

Несмотря на то, что нам пришлось выложить сотни тысяч в попытках засудить Expressen, мы решили бросить эту затею. Нам потребовалось бы не менее пяти лет нашей жизни и пришлось бы перемалывать всё это вновь и вновь.

Весь тот скандал с Expressen стоил нам огромных денег и стал крайне неприятным инцидентом. Даже сегодня мы смотрим на тогдашнего шеф-редактора Expressen Отто Шёберга как на человека, который нанёс нашей семье большую травму, и за всё время он не сделал даже попытки извиниться перед нами за это. Нашу семью затронуло горе, мы были шокированы и находились в отчаянии. И нам было совсем не нужно, чтобы нас использовали для того, чтобы продать отдельный номер периодического издания.

В то время было всё ещё неизвестно, смогу ли я выжить. Я старалась об этом не думать, а Мике изо всех сил старался мне в этом помочь. Но никакой дурацкий рак по моему телу не распространялся. Микроскопический луч надежды, который у нас был, стал тем единственным, о чём мы заставляли себя думать. Возможно, так стало ещё и потому, что было невыносимо от лжи Expressen. Потому что их ложь расписывала меня более серьёзно больной, чем я была на самом деле, и гасила любую надежду на моё выздоровление в глазах окружающих.

Это причиняло ужасную боль.

Я старалась быть креативной даже в период болезни. Уже после первой операции мы с Мике записали альбом “The Change”. Пластинка являлась продолжением той работы, которую мы когда-то начали, ещё до того, как я заболела. Тогда мы успели вместе сыграть ковер-версию под названием “The Good Life”.

Речь в песне шла о том, что, несмотря на нашу трагедию, нужно постараться увидеть свет в конце тоннеля и то хорошее, что есть в жизни.

Технический ассистент, с которым мы тогда работали и которого звали Леннарт Эстлунд, был просто классным. Мы избегали разговоров про болезнь несмотря на то, что Мике нужно было звонить врачу и почти одновременно с этим проверять тональность. Работа над пластинкой стала чем-то вроде «свободной зоны». Я до сих пор считаю, что она является одной из самых лучших совместно записанных работ. Вполне естественно, что в текстах песен речь шла о радости жить. В кромешной темноте мы записывали наполненную светом пластинку. Тексты песен на ней довольно мрачные, но они точно описывают то, как я чувствовала себя в то время:

Suddenly the change was here

Внезапно всё изменилось

Cold as ice and full of fear

Стало холодным как лёд и наполнилось страхом

There was nothing I could do

Я ничего поделать не могла

I saw slow motion pictures of me and you

Я видела замедленные картинки, на которых мы с тобой

Far away I heard you cry

Вдалеке я услышала, как ты плачешь

My table roses slowly died

Розы на столе постепенно завяли

Suddenly the change was here

Внезапно всё изменилось

I took your hands, you dried my tears

Я взяла тебя за руки, ты вытер мои слёзы

The night turned into black and blue

Ночь стала чёрно-синей

Still we wondered why me and you

Мы всё спрашивали, почему я и ты

After all we're still here

После всего мы всё ещё здесь

I held your hand, I felt no fear

Я держала твою руку, я не чувствовала страха

Memories will fade away

Воспоминания сотрутся

Sun will shine on a new clear day

Новый ясный день озарится солнцем

New red roses in my hand

Новые красные розы в моих руках

Maybe some day we will understand

Может, когда-нибудь мы поймём

Maybe one day we will understand

Может, когда-нибудь мы поймём

Я до сих пор считаю, что текст точно передает то, что было. Отчаяние, любовь, смятение и, одновременно, огромную тоску по чему-то, напоминающему надежду и возможность ухватиться за любой лучик света, как мал бы он не был.

Насколько бы я не была больна, я всегда старалась сохранить креативную часть самой себя.

Мике круглыми сутками был занят исключительно заботами обо мне. Он туда и обратно возил меня по больницам и помогал мне не забыть то, что мне было сказано о лекарствах и процедурах.

Новость о моей болезни разнеслась по всему миру. Мои фанаты прислали список имён и сообщили, что они запустили ради меня молитвенную цепочку по всему миру. Что они молятся за моё выздоровление. То письмо я поместила в рамку, и оно принадлежит к одним из самых дорогих мне вещей. Для меня оно безумно много значило.

Многие люди также дали о себе знать, и предлагали нам альтернативные методы лечения. “Перечислите 20 000 долларов на этот счёт, а затем проглотите этот вот песок”. Такие вот советы. Что-то вроде этого.

Один из тех, кто дал о себе знать, был один египетский врач из одного китайского университета. Мике связался со Стефаном Эйнхорном, врачом-онкологом, чтобы спросить его, что он думает об этом человеке. Тогда Стефан Айнхорн сообщил, что этот врач когда-то читал лекции в Каролинском Институте, но что он мошенник.

Ещё помню, как Стефан Эйнхорн, с целью утешить нас, рассказал о том, как раком болел его собственный отец. Его отцу доктор сообщил, что ему остался всего год жизни. Дело в том, что сам доктор умер раньше его отца. Целью рассказа Стефана Эйнхорна было утешить нас тем, что мы никогда не знаем, сколько времени у нас есть в распоряжении.

Но утешения не получилось. В нашем положении единственное, что мы хотели услышать, это что можно было бы принять некую таблетку и сразу выздороветь. Это было единственное, что мы тогда желали услышать.

Но он не оставлял попыток заставить нас посмотреть на жизнь другими глазами. С самыми лучшими намерениями.

Ещё мы связались с одной частной клиникой (Vidarkliniken), которая работает на основе религиозно-мистического учения об антропософии. Там у них есть отделение, где лечат онкологию. Но оказалось, что оно больше напоминает хоспис. Его пациенты занимались различными формами художественного творчества.

Тамошний врач был ужасным человеком. Он начал с того, что стал меня отчитывать. Что-то вроде того, что раз у меня рак, то я сама в этом виновата. И поскольку он поселился именно в моём теле, то я сама и виновна, что он там. Я, якобы, сама довела себя до этого. Меня это вконец сломило. Я могу общаться только с дружески настроенными людьми, он же был чрезвычайно суровым и осуждающим.

Он продолжал настаивать, что я сама навредила своей иммунной системе, кроме всего прочего, потому, что употребляла алкоголь. Я его не забуду никогда, никогда я не чувствовала себя такой потерянной, как тогда, внимая его морализирующему монологу. Во всяком случае, он выписал какой-то растительный экстракт, который можно было раздобыть только в местечке под названием Ярна. Через определённые промежутки времени туда за ним отправлялось такси. Это занимало три часа и стоило нам по несколько тысяч крон каждый раз. В том положении, в котором я была, капризничать не приходилось, а приходилось делать то, что тебе сказано.

Мике перерыл всё, что можно. Он делал действительно всё. Его письменный стол был усеян самыми разными листками бумаги, которые никому не позволялось трогать.

Он разыскал в США какого-то эксперта по онкологии и отослал ему мои рентгеновские снимки. Нам назначили время, чтобы мы явились туда на приём. Больница располагалась в Хьюстоне, штат Техас. Но тут уже я сказала нет. У меня не было сил. Просто для меня это было уже слишком. Мне хотелось лишь покоя. А не носится туда-сюда сломя голову.

Тогда мы поинтересовались у Стефана Эйнхорна, что он обо всём этом думает. Он ответил, либо мы ищем альтернативные методы, собственно, то, чем Мике сейчас занимается, или не делаем ничего. Разницы нет. По его мнению, лечение онкологии в Швеции находится на довольно высоком уровне, так что нам с таким же успехом можно было остаться и дома.

И тогда мы приняли решение: с этих пор мы полагаемся на шведских специалистов-онкологов. И это было отличное решение. После этого всё стало как-то спокойней.

Мике делал попытки подготовить меня к смерти. Но для него было крайне сложно выяснить, как я, к примеру, представляю себе свои похороны, без того, чтобы пробить брешь в моей броне, которая выражалась в отрицании реальности и которая защищала меня от окружающего мира.

Он обратился в реабилитационную клинику в Эстрагордене, где мы прошли совместную терапию с целью научиться, что делать в случае, если в семье кто-то умрёт. Мы сидели и разговаривали, но до меня так и не доходило, что, ведь, речь, собственно, идёт обо мне самой.

Ещё он созвонился с пастором из Эстра-Юнгби, у которого я когда-то приходила конфирмацию, и который нас венчал и крестил наших детей. Пастор был очень любезным и понимающим. Он приехал сюда, прямо к нам домой. Ту встречу я почти всю проплакала и не могла понять — или просто не желала понимать — о чём же все со мной хотели поговорить. Мике пришлось прибегать к различным уловкам, чтобы я описала ему, как я хочу, чтобы это было. К примеру, он мог говорить о том, какие бы ему хотелось похороны для него, и внезапно мог спросить, какие похороны я хотела бы для себя.

Как же жутко вспоминать такие эпизоды!

С тех пор прошло уже больше тринадцати лет. И, между прочим, можешь себе представить, что я только сейчас могу это произнести — опухоль мозга?

Очень долгое время я не могла произнести этого вслух. Этот шок сидел во мне многие годы. И горе. Для меня было очень сложно принять то, насколько серьёзно я была больна, хотя отрицать это мне становилось все сложнее и сложнее. Я предпочитала об этом ни с кем не говорить. Как будто, если я этого не признаю, то этого и нет. Понимание и осознание того, что я могла умереть, могло возникнуть у меня лишь на пару мгновений, когда я лежала ночью без сна.

Но перед другими людьми мне не хотелось притворяться, когда речь шла о таких вещах, как болезнь и смерть. Это как огромный слон в комнате. Я пыталась делать вид, что всё идет так, как нужно, хотя любой мог заметить, что всё было совсем не так.

То, что я, наконец, могу говорить об этом, уже само по себе имеет огромное значение. Моя печаль нашла выход наружу. До этого она сидела у меня внутри. Слава Богу, что теперь мы с Мике можем полностью открыто и без утайки говорить о болезни. Но на это потребовалось время, пока мы этому не научились. Мне самой понадобилось так много времени, чтобы просто осознать то, что я была больна. И для меня это явилось веским основанием теперь, чтобы рассказать обо всём в книге. Чтобы другие люди узнали, как это было. Может быть, это сможет дать надежду или принести утешение кому-нибудь ещё.

Helsingborg onsdagen den 19 februari 2014 Хельсингборг — среда, 19 февраля 2014 года

НАЗАД К СВОИМ ИСТОКАМ

УЖЕ ДОВОЛЬНО ПОЗДНО, но я сижу в ресторане отеля Marina Plaza в Хельсингборге в ожидании Мари и Мика, которые должны прийти, чтобы отпраздновать премьеру первого сольного тура Мари после того, как она заболела.

Нас ждёт ночная закуска в виде бутербродов, креветок и охлаждённое белое вино. Нас несколько, кто ждёт появления Мари, в том числе Томас Йоханссон и Стаффан Хольм из Live Nation, Шелль Андерссон, который был одним из руководителей EMI, когда Мари стала популярной в восьмидесятые годы, Мари Димберг и друзья Мари Пэр Ларссон и Кристиан Берг.

Все полны ожидания. Все хотят поздравить и обнять Мари. Она снова отправилась в турне! Столько много было беспокойства и сомнений, предшествовавших премьере тура. Не в последнюю очередь и сама Мари волновалась и переживала. Одна на сцене. С проблемной ногой и трудностями в балансировке. Способна ли она со всем этим справиться?

Да. Ответная реакция аудитории на премьере тура была тёплой и благодарной. “Мы любим тебя, Мари!” — кричали её фанаты, которые приехали сюда из-за рубежа. — “Мы тебя любим!”

Они сидят в другой части ресторана и ждут внимания от своего любимого идола. Они приехали из Дании, Голландии, Аргентины, Испании и многих других стран. Ранее вечером я спросила у некоторых из них, почему они проделали весь этот путь сюда, чтобы посмотреть премьеру Мари и услышать, как она поет на языке, которого они не понимают. Все они в значительной степени дали один и тот же ответ. Её песни нас трогают. Хотя ни один из них не говорит по-шведски, они говорят, что знают, о чём она поёт. Речь идёт о чувствах. Никто не способен передать их так, как она, заявили поклонники Мари.

Иностранные фанаты знают большинство из классических песен Мари — “Tro”, “Ännu doftar kärlek”, “Om du såg mig nu”, “Sjunde vågen”, “Efter stormen” и “Sparvöga”.

Но они сказали, что также оценили её новый альбом “Nu!”, пара песен из которого она также исполнила в этот вечер: “Kom vila hos mig” и песня её собственного сочинения “Sista sommarens vals”.

Все они сейчас сидят с напитками и периодически бросают взгляды в сторону, откуда, как они считают, должна выйти Мари.

На самом деле стало несколько необычным то, что Мари решила отправиться в сольный тур. Для неё это было адски сложным, как она сама заявила. Продемонстрировать себе и другим, что она всё ещё способна вернуться на большую сцену. Она должна была сделать это ради собственного блага. Ради любви к своим старым песням. Ради той радости, которую она получает от исполнения новых песен. Чтобы иметь возможность встретиться со своей шведской аудиторией, которая долгое время пребывала в тени аудитории Roxette.

С самого начала Мике был настроен скептически. Он считал, что Мари стоит приложить все усилия к предстоящему большому мировому туру Roxette, который начнётся в конце октября 2014 года. Но когда он понял, насколько важно это было в тот момент для Мари, он полностью поддержал свою супругу и играл на рояле во время её тура. Остальными участниками группы стали люди, с которыми Мари чувствует себя абсолютно комфортно. Это — Пелле Альсинг из Roxette на ударных, гитарист Кристоффер Лундквист, который помимо Roxette вместе с Миком также продюсировал её сольный альбом “Nu!”, её племянник — соло-гитарист Йукке Петтерссон, а также её новый знакомый Сурьо Бениг на бас-гитаре.

Мари не скрывает того, как сильно она любит выступающих вместе с ней музыкантов. Как они поддерживают её. Ценят её, верят в неё и утешают её, когда это необходимо.

Задачей перед туром было разучить старые тексты песен. Учитывая неврологические проблемы Мари, этого было очень тяжело добиться. Сын Мари Оскар продемонстрировал всё своё бесконечное терпение. Строфа за строфой, строка за строкой, она вновь должна одержать победу над текстами песен. И только с одной из её песен, “Ännu doftar kärlek”, она справилась без проблем.

— “Она будет преследовать меня целую вечность”, — сказала Мари. — “Цветы и любовь, такое невозможно забыть!”

И вот, наконец, появилась Мари под общий восторженный гул и аплодисменты её зарубежных поклонников. Спустя два часа после окончания концерта, она, немного уставшая, с тёмными кругами вокруг глаз, но с огромной, широкой и счастливой улыбкой. Она медленно идёт, опираясь на руку Мика.

— “Ты чувствуешь облегчение? Ты счастлива?”

— “Да, можете себе поверить”, — говорит она. — “Это было абсолютно удивительно. Что за публика!”

То, что она нас так долго заставляла всех ждать, прежде чем она появилась на вечеринке по поводу премьеры тура, связано с её родными и близкими из Сконе, которые крепко обнимали и целовали певицу после её концерта. В зале на концерте присутствовали её родственники и друзья, которые с радостью ждали, чтобы вновь её увидеть за кулисами. Не слишком часто Мари приезжает на свою малую родину. Иногда она приезжает в Эстра-Юнгби, где прошло её детство, чтобы повидать своего старшего брата Свена-Арне и его жену Герти. Они живут рядом с домом, где выросла Мари. Иногда она приезжает в Рюдебэк, где живёт со своей семьей её сестра Тина.

Мари садится за стол, куда приносят бутерброды с креветками. Произносится тост за успешную премьеру тура. В течение двух месяцев Мари и её группа будут ездить с концертами по всей Швеции. Мари немного ворчит о том, что она могла бы сделать всё иначе, немного лучше, чем было.

Облегчение и радость, да, но не на все сто процентов. Хотя это часто происходит во время гастролей. Нужно ещё провести работу над ошибками, пусть они даже и незначительные.

Но, прежде всего, она, как раскалённый камин, выделяющий любовь, которая льётся рекой из людей из её прошлого, которые приехали отовсюду ради неё.

Близкие люди из её детства.

Она рассказывает о своём детстве точно так же, как и о многих других моментах в жизни — на резком контрасте. Свет, тепло, любовь. Но, также, и темнота, и ужас трагедии.

“Jag ville se allt — hela världen!” “Я хочу увидеть всё — весь мир!”

РАССКАЗ МАРИ

Я ВЫРОСЛА в Эстра-Юнгби на северо-западе провинции Сконе. Это небольшой городок, расположенный вдоль шоссе между Осторпом и Эркельюнга в нескольких километрах от Хельсингборга.

Что там было? Не так уж и много. Ну, я помню чудесный киоск с хот-догами. У меня никогда не было денег, но я всё равно покупала сосиску на последние копейки. Два продуктовых магазина, цветочный магазин, магазин табачных изделий и три кафе. Церковь. Спортивный стадион. Часто ветрено и холодно. Ветер выл по плоским равнинам.

Таким вот и был Эстра-Юнгби.

Когда я вижу сейчас кирпичный дом, в котором мы жили, мне кажется, что он выглядит очень маленьким. Но когда я переехала в него в четыре года, помню, какой он был большой и роскошный.

Одно из моих первых воспоминаний в жизни, когда мы туда переехали. Я никогда этого не забуду. Это было так удивительно. Переехать в дом, который был полностью нашим. И иметь ванну! В доме, в котором мы жили до этого, не было туалета, и текла только холодная вода. Моя сестра Тина и я запрыгнули на кровать наших родителей с чувством полного счастья. Она нам казалась такой новой и приятной.

Мне тогда казалось всё таким большим, но на самом деле это было совсем не так. Моя на три года старшая сестра Тина, мама, папа и я разделили одну спальню. Мои старшие сёстры Анна-Лиза и Улла-Бритт жили в другой, ещё был мой старший брат Свен-Арне, у которого была своя собственная комната. Три спальни — и это всё.

Мы были большой семьёй. У всех нас были двойные имена. Так было в те годы, да и сейчас. Меня звали Гюн-Мари, а Тину Инга-Стина. Ну и Свен-Арне, Улла-Бритт и Анна-Лиза. У меня в детстве также была подруга по имени Эва-Карин. Тина и я распрощались с нашими двойными именами, когда мы стали старше. Но, когда ты — ребёнок, то все тебя называют Гюн-Мари, даже в школе. Некоторые называли меня Гюнсан, Майсан или просто Гюн. Позже я решила, что меня будут звать просто Мари.

Свен-Арне, который родился в 42-м, Анна-Лиза — в 45-м, а Улла-Брит — в 47-м году, все они были значительно старше Тины, родившейся в 55-м, и меня, которая родилась в 58-м году. Тина была поздним ребенком, и когда я родилась, она привыкла к тому, что она самая младшая в доме. Так что, по началу она не выражала сильного восторга от того, что у неё появилась младшая сестричка. Но постепенно это ушло. Мы выросли очень близкими людьми и до сих пор остаёмся важными друг для друга. Старшие сёстры и брат покинули родной дом ещё когда я ходила в младшие классы школы, таким образом, мы с Тиной долгие годы оставались единственными детьми в доме.

До того, как мы переехали в Эстра-Юнгби, мы жили в небольшом поселке Эсшьё, где я родилась 30 мая 1958 года. У моего отца Йосты там раньше была ферма. Одновременно отец также старался заниматься фермой нашего дедушки. Дед был вдовцом и немощным человеком. Урожая не было, вдобавок было наводнение. Чтобы справиться с этим, Йоста был вынужден взять ссуду в банке. Чтобы взять ссуду в банке, двое из его братьев и сестёр стали в качестве его поручителей. В конце концов, он стал неспособен выплачивать кредит. Братья и сёстры были вынуждены погашать общий кредит, что породило в семье раздор. Банкротство больно ударило по нашей семье. Свен-Арне помнит, как у нас уводили коров, а Улла-Бритт помнит, как палкой стучали по столу для каждой части дома, которая была продана.

Я ничего этого не помню.

Нам пришлось снять в аренду тесный, продуваемый насквозь ветрами дом, из крана в котором текла лишь холодная вода. Там я провела свои первые годы. В доме часто было холодно. Когда отец увидел, как я безуспешно пыталась вырезать из бумаги кукол, потому что мои пальцы дрожали от холода, он решил, что мы должны переехать в новый дом.

Вот так мы и оказались в Эстра-Юнгби. Свен-Арне и Анна-Лиза стали старше, и смогли начать работать и вносить свой вклад в домашнее хозяйство.

Вернулась надежда на будущее. Отец устроился на работу в качестве сельского почтальона. Иногда и мне удавалось вместе с отцом разносить почту. Мне это очень нравилось! Мы пели вместе, отец и я, и я помню, как я всегда стояла в машине. Мне было всё так интересно, я хотела увидеть всё, весь мир! Если я не пела, то я не переставая говорила. Меня даже прозвали болтушкой. В детстве я никогда не могла усидеть на месте. Я всё время проводила на улице, из-за чего уже ранней весной была загоревшей, словно имбирное печенье.

Я часто страдала из-за своей избыточной энергии. “Что мне нужно сделать, что мне нужно сделать?” — вот так я постоянно доставала вопросами своего отца. Он всегда отвечал одинаково: “Побегай вокруг дома”.

— “Ну, я уже пробежала. Что ещё?”

— “Давай, пробеги ещё один круг”.

Отец Йоста был удивительным певцом. Он пел как Юсси Бьёрлинг. Музыка была его жизнью. Он также мог играть на нескольких инструментах. Если бы он вырос в других условиях, то, вероятно, стал бы оперным певцом. Но не думаю, что он об этом мечтал, возвысить себя таким образом.

Все мы, сёстры, тоже пели. Только маме Инес и моему брату Свену-Арне не было интересно петь. Свен-Арне был самым скромным.

Мы порой приставали к нашей маме. Думаю, было забавно дразнить её таким образом:

— “Давай, мама. Ну, спой что-нибудь, а мы послушаем”.

— “Там-ти-там”, — сказала она. — “Вот я вам и спела”.

Но мы, сёстры, пели все. Музыка была чрезвычайно важна в нашей семье. У отца была постоянная потребность играть на скрипке и петь. Мы, дети, подпевали ему, и он учил нас танцевать народный танец хамбо и шведскую польку.

Мы часто ходили в церковь, пели в хоре. В церкви кантором был Бенгт-Йоран Йоранссон, он был чрезвычайно умным человеком. Мы пели в его хоре. Когда моя сестра Улла-Бритт вышла замуж в 1970 году за своего датского парня Йеспера, Бенгт-Йоран с Тиной и со мной разучил гимн Бетховена — “Ода к радости”. Говорят, что у всех тогда в церкви глаза были на мокром месте, можете себе это представить.

Я всегда была жаворонком по натуре, и всегда первой просыпалась. Потом я будила свою сестру Тину, лёжа в кровати, я пела вслух сама для себя. Я представляла себе, что я исполняю оперу. Вокальные арии. Тина обзывала меня чокнутой.

— “Заткнись, я хочу спать!” — кричала она.

Но я не могла замолчать. Я всегда хотела петь. И по-прежнему хочу. Мике и наши дети привыкли к этому.

Моим родителям было трудно зарабатывать деньги, чтобы нам всем хватало на жизнь. Иногда мы ели так называемый “молочный суп”. Как только я произношу эти слова, меня сразу начинает подташнивать. Ты не можешь себе представить, как я его ненавидела. Это был чёрствый хлеб, и ты ешь его с тёплым молоком и посыпаешь его немного сахаром и корицей. Фрукты мы ели только на Рождество, мы не могли этого позволить себе в те годы. У нас был банан, который мы делили пополам. Если оставалась корочка от сыра, то мы её не выбрасывали, а тёрли на тёрке, а потом брали хлеб и обмакивали его в сырных крошках.

Мы делали это не только потому, что у нас не хватало денег. Просто это были времена, когда приходилось быть более экономными. Тогда деньгами так не сорили, как сейчас.

Мать и отец шили детскую одежду для одной фирмы. Потом мы все садились в машину и ехали в Хельсингборг, чтобы доставить туда всю сшитую родителями одежду. Я помню, как мой отец был зол на меня, потому что я не могла сидеть спокойно на месте, а сидела и стучала ногами в переднее сиденье. Отец курил постоянно в машине, и нас с Тиной постоянно укачивало. Но это были также и захватывающие поездки. Иногда мы ездили в датский городок Хельсингёр в магазин, чтобы купить продукты подешевле. Там нам родители обычно покупали по мороженому в вафельном стаканчике со сливками и вареньем, которое на вкус было просто потрясающим.

Детская одежда не приносила достаточно денег. Вместо этого, мать стала работать посменно на фабрике по изготовлению варенья в Björnekulla. Из-за этого Тине и мне было немного неловко. Большинство матерей у наших друзей занимались хозяйством по дому. Каждые две недели мама работала в ночную смену, и могла заниматься нами только по утрам. Раз в две недели мы должны были заботиться о себе сами. Иногда у нас не было хлеба, иногда — денег.

Мне было шесть, когда мама начала работать на фабрике. Я помню, как лежала под столом у себя дома и была ужасно напугана. Я хотела спрятаться, потому что считала, что постоянно слышу какие-то страшные звуки. Меня это сильно напрягало. Это было ужасно, постоянно лежать и бояться. Я не могла чувствовать себя в безопасности, и ждала, когда отец придет домой после работы на почте. После того, как отец возвращался домой, он хотел поспать.

Я всегда считала, что мне трудно быть одной, и, думаю, что всё это началось ещё в детстве, когда мне приходилось заботиться о себе самой. Это оставило свой след. Сейчас мне нравится оставаться порой в одиночестве. Но кто-нибудь обязательно приходит домой вечером, так что это нормально. Но если бы в моей жизни не стало Мике, мне было бы трудно справиться одной. Я выросла в большой семье. Для нас это было чем-то неестественным — находиться в одиночестве. Было естественным, когда вокруг тебя были люди.

Каждую вторую неделю мама была дома и готовила завтрак. Она умела печь потрясающие пироги. Важно, когда помнишь и о том, что было хорошего. Как и день, когда отец получал зарплату, это всегда было чем-то особенным. Я любила такие дни.

Мы не голодали. Но мы постоянно донашивали одежду и мечтали, чтобы можно было одежду покупать. Однажды мы сделали покупку по почтовому каталогу Ellos, это было очень интересно. Маме также давали консервы на фабрике по производству варенья. Возможно, что-то было не так на этикетке или типа того. Мы их ели. На Рождество мы покупали пол-поросёнка. Каждое воскресенье мы ели на обед кусок мяса. В те годы мы лакомились десертом Änglamat (Ангельское кушанье), крошками печенья, взбитыми сливками и вареньем. Было просто замечательно, когда наступал такой праздник.

11 декабря 1965 года, когда мне было семь лет, произошла трагедия, которая навсегда изменила жизнь моей семьи.

В то время я ходила в школу по субботам. У меня был небольшой велосипед, на котором я ездила в школу. Было скользко и мокро. Шёл мокрый снег. В школу, которую я тогда ходила, можно было добраться либо пешком, либо на велосипеде, и до школы было довольно большое расстояние от нашего дома. Когда я приехала на игровую площадку у школы, парень постарше меня подошёл ко мне и сказал:

— “Эй, ты, говорят, твоя сестра умерла!”

Я была в шоке.

— “Ты не должен говорить такое, она не умерла!”

— “Ну, все говорят так”.

Я поехала домой на велосипеде. Падала, вставала, снова крутила педали, снова падала. Было так скользко, и я была такой расстроенной и взволнованной. Я прекрасно помню до сих пор, как я постоянно падала.

Когда я приехала домой, я увидела своего старшего брата Свена-Арне. У него были красные глаза.

— “Ты слышала, что случилось?” — спросил он.

Я направилась на кухню. Все плакали. Улла-Бритт только что приехала домой на поезде. Мы все собрались в кухне.

— “Анна-Лиза умерла?” — спросила я.

— ”Да”, — ответила мама. — “И она никогда не вернётся”.

Анна-Лиза поехала в Клиппан в магазин за платьем.

Она была помолвлена со своим парнем Ингемаром и хотела выглядеть очень красивой. Чтобы помочь ей в выборе платья она взяла с собой свою лучшую подругу Сив. Анна-Лиза вела автомобиль, а Сив сидела рядом. Дорога была очень скользкой, и машину Анны-Лизы занесло и, в итоге, она столкнулась с молоковозом. Она умерла сразу. Сив выжила, но получила тяжёлую травму. Водитель молоковоза узнал Анну-Лизу, и был глубоко потрясён и шокирован. Это была ужасная трагедия. Эстра-Юнгби — небольшая община, и все говорили об этой аварии.

За день до аварии отец чинил автомобиль Анны-Лизы, чтобы она могла поехать на ней. Поэтому он взял на себя вину за аварию и был сильно потрясён. Он был вне себя от переживаний. Представьте себе, в возрасте семи лет я слышала, как кричит и плачет мой отец. Он кричал иногда по ночам. От этого я просыпалась. Это было ужасное время. Но я была настолько мала, что не всё понимала.

Я помню похороны. Было так важно, как ты был одет. Тину и меня считали слишком маленькими, чтобы одевать нас в чёрное, так что на нас были тёмно-синие куртки. Есть фотография, где Тина и я стоим в пиджаках с цветами в руках. В день похорон шёл снег над маленькой церковью в Эстра-Юнгби. На отце была высокая шляпа, а лица женщин закрывали траурные вуали. В детстве я считала эти вуали ужасными.

— “Зачем они на вас?” — спросила я и сразу же заплакала. Я также помню, как мы смотрели вниз в яму, когда опускали гроб.

В церковной кофейне, помню, как пастор, замечательный человек, которого звали Карл Греек, сделал так, чтобы мы, дети, отвлеклись и поговорили о чём-нибудь другом и немного посмеялись. Это было нужно, ведь мы были перепуганы всем, что происходило.

После этого всё казалось просто нереальным. Помню, что это была ужасно холодная зима. Мы стояли там со своими друзьями из деревни, и всем нам было так странно и страшно. Тихо, холодно и пусто.

Весь мир рухнул, когда Анна-Лиза умерла. Мои родители тогда сразу постарели лет на десять. Можно было даже заметить, как их волосы седели. Особенно эта утрата сказалась на отце — можно сказать, что он был разбит горем.

Горе отца заняло всё пространство. Матери пришлось уйти полностью в себя. Я не видела больше, чтобы она плакала после похорон. Мои старшие брат и сёстры рассказывали, что мама часто вспоминает о том, что она сильно накричала на Анну-Лизу вечером накануне аварии. Тина и я купались в ванной, а Анна-Лиза игралась и веселилась с нами, и брызги летели по всей ванной комнате. Мать рассердилась на неё из-за этого, а потом она постоянно говорила: “Почему я не разрешила им немного побеситься? Это ведь всего лишь несколько капель воды, какое это имеет сейчас значение?”

Она также могла сказать подобное: “Пусть дети делают то, что они хотят, неизвестно, смогут ли они делать это завтра”. Она считала, что не стоит откладывать ничего даже до завтра. Никогда не знаешь, когда станет слишком поздно.

У моего отца Йосты были проблемы с алкоголем и до аварии, но после аварии он стал пить ещё больше. Он не мог смотреть ни на одну фотографию Анны-Лизы без слёз. Чтобы хоть как-то помочь ему, мать забрала все фотографии с изображением дочери. Ему запретили вспоминать.

Мне хотелось смотреть фотографии и вспоминать о ней, но тогда мне этого не разрешали. О ней нельзя было разговаривать вообще. Никаких её фото, никаких разговоров о ней. Было такое ощущение, что надо было притворяться, как будто её никогда и не существовало вовсе.

Но, будучи детьми, мы ведь хотели об этом поговорить! Моя любимая старшая сестра умерла, но больше о ней нельзя было говорить. Просто ужасно. Только через несколько лет после аварии мы смогли открыто поговорить о смерти Анны-Лизы в семье.

Сейчас я люблю рассматривать фотографии Анны-Лизы. Я мало что помню о ней, так как я была ребёнком. Помню, как Улла-Бритт и Анна-Лиза ходили по субботам на танцы. Как они наряжались и готовились к этим вечерам. Было так здорово. У них были юбки из тюля, которые прямо шли по ногам. Мне бы хотелось иметь больше воспоминаний, чем у меня сохранилось.

Отец плакал, пил и курил в подвале. Помню, как иногда я спускалась вниз и спрашивала его: “Папа, что ты делаешь?”

Он пытался вытереть слёзы как мог. Затем мы садились и общались вместе некоторое время, он и я. В основном, мы говорили о песнях и музыке. С ним всегда была его скрипка.

Йоста был опустошён, и мы пытались подбодрить его. Когда Тина и я пели, он был счастлив. Это был его утешением.

Музыка помогла Тине и мне. Тина и я ходили в воскресную школу, где мы вместе пели. Помню, что петь в хоре на Рождество после аварии было для нас утешением. Мы почувствовали некое облегчение на душе.

Жена моего старшего брата Свена-Арне Герти была именно тем человеком, с кем я могла бы поговорить о смерти Анны-Лизы. Герти и я были близки. Она пришла рано в нашу семью. Мне было всего лишь несколько лет, когда она и Свен-Арне поженились. Она рассказала мне, что первое, что я сказала, когда я увидела её, было: “Почему у тебя такой маленький рот?” Ещё один из примеров того, что я действительно не была очень застенчивым ребёнком. Я была очень откровенной.

Тина часто говорила, что мы в семье стали обниматься после смерти Анны-Лизы. Это стало своего рода сплоченностью, хотя мы не могли или не хотели говорить об этом. То, о чём раньше можно было вести пустые разговоры, теперь потеряло весь смысл.

Основной задачей матери было забота о нас, и так она могла отвлечься от своего горя. Иногда я думаю, что это послужило причиной того, что она “заработала” болезнь Паркинсона уже в 48 лет.

Тина и я тоже закрылись в себе, чтобы пережить утрату. Мы о многом мечтали и фантазировали. Я жила фантазиями, когда была маленькой. Ушла в свой сказочный мир. Там я была известной, а Улла-Бритт была репортером со скакалкой вместо микрофона:

— “Как тебя зовут?”

— “Гюн-Мари Фредрикссон”.

— “Где ты живёшь?”

— “В доме 57 в Эстра-Юнгби”.

Никто не мог сравниться со мной в моих фантазиях. Это была свобода, и в этом мире всё было хорошо. Я любила его. Тина и я создали свои собственные миры и играли в них во что угодно. Мы смотрели по телевизору на огромный мир, которого не было в Эстра-Юнгби. Осознание того, что есть другой, больший по размерам мир, поднимало нам настроение.

Когда мне было десять лет, у меня появилась моя первая настоящая подруга. Ее звали Керстин, и мы часто играли вместе в почту. Мы брали вещи отца для наших игр. Ещё мы вместе вызывали духов. С нами тогда обычно играла Тина. Мы составили шаблон со всеми буквами и цифрами. С помощью свечи мы нагревали стакан. Затем нужно было положить указательный и средний пальцы на стакан, и в то же время нужно было задать духам вопрос. Вопрос мог быть о каком-либо парне или даже об оккультных вещах, которые нам были интересны. Стакан перемещался самостоятельно в направлении разных букв или цифр. Или нам так хотелось верить, что это было так.

Можете себе представить, как сильно мы вживались в эту игру! Однажды стакан упал на пол. Мы тогда жутко испугались, что в конце начали кричать.

Помню, что у Керстин был самый замечательный смех. Как только она начинала смеяться, я тоже была счастлива. Я до сих пор скучаю по её смеху.

Мой отец был очень хорошим человеком. Но у него было очень тяжёлая жизнь. Ссора с родными братьями и сёстрами после банкротства. Постоянные финансовые проблемы. Нас было так много, отцу и матери приходилось очень тяжело работать. Денег никогда не хватало, да ещё и скорбь по Анне-Лизе.

В детстве мне было стыдно, когда он напивался, ныл и ворчал. Маме тоже было стыдно. Тогда она всегда говорила, что это всё, и что теперь мы не говорим об этом. Теперь всё снова в порядке. Затем она делала вид, что ничего не произошло. Было стыдно. В небольшой общине все знали всё обо всех. Все всё время говорили всякие гадости друг о друге.

Никто не знал, чего ждать от водки. Иногда отец был счастлив и играл на скрипке. Но иногда он становился рассерженным и ходил ворчал. И, как правило, во всём была виновата мама. В детстве я даже не хотела слушать, какой негодной он её называл. Когда Тина и я засыпали, мы иногда слышали, что он был снова пьян, а затем мы просто хотели, чтобы настало снова утро. Иногда летом Тина и я играли в бадминтон на улице, пока не становилось так темно, что воланчика больше не было видно. Мы не хотели возвращаться домой, когда отец был пьян, ныл и хлопал дверью.

Я любила моего отца. Но когда он напивался, он говорил много ужасных слов. Всю свою злость он вымещал на матери. Это было ужасно, когда мы, дети, сидели и плакали. Он не всегда был таким! На самом деле! Мой дорогой отец, который мог шутить и играть!

Инес устранялась. Иногда она говорила ему: “Замолчи!” Но я не помню, чтобы она когда-либо говорила что-то сгоряча. Она ждала, чтобы всё прошло. Она просто уходила в себя. Он захлопывал дверь и, в конце концов, спускался вниз в подвал и играл там на скрипке. Так происходило в выходные дни. На рабочей неделе он был трезв.

Мама была удивительной женщиной, я не понимаю, как она со всем этим справлялась. Её главной заботой было то, чтобы денег было достаточно на еду для всех нас. Водка, которую отец покупал, тоже ведь стоила каких-то денег. Думаю, что на самом деле маму больше всего беспокоили его запои.

Порой можно задаться вопросом, как на нас повлияло то, что теперь мы можем больше не притворяться, что теперь уже всё опять хорошо. Мы стали теми, кто считает, что только от нас зависит, чтобы нам всем жилось легко. Вот так мы напеваем что-то лёгкое, и всё опять будет хорошо. Тина считает, что, возможно, мне иногда нужно было бы вместо этого хорошенько рассердиться.

Когда я познакомилась с Миком, он заметил, что я говорила о своём детстве с огромным отстранением. Я говорила, например, о смерти Анны-Лизы без каких-либо серьёзных эмоциональных ощущений. Он подбодрял меня, когда я делала попытки приблизиться к этим воспоминаниям детства так, чтобы не возникало никакой эмоциональной дистанции. И я ему за это благодарна. Это дало мне возможность почувствовать себя более цельным человеком. Меня больше ничего не беспокоило и не омрачало мои мысли.

Но у меня на самом деле отложилось в памяти с детства, что всё должно было быть хорошо вокруг меня. Никто не мог ссориться или быть грустным. У нас была кошка по кличке Миссан. Я терпеть не могла, когда мне приходилось разнимать её, когда она дралась с другой кошкой. Я хотела, чтобы всё было хорошо, чтобы они снова вели себя дружно. Но в итоге я была полностью расцарапана.

Сейчас говорят больше о том, что раньше пытались говорить “помягче”. И я поняла, что всё становится проще, если ты делишься своим опытом с другими. Тогда ты чувствуешь себя менее одиноко.

Тем не менее, это не всегда легко. Это нужно понимать. Когда я рассказываю о своём детстве в книге, я делаю это с некоторым колебанием.

Я не испытываю стыда, которого бы я боялась, когда говорю честно о том, как это было в нашей семье. То, от чего я освободилась. Бедность, алкоголизм, почему мне должно быть стыдно за то, что было раньше?

Я не хочу, чтобы всё выглядело так, как будто мы были несчастливы. Мы, будучи детьми, справлялись со всем хорошо, потому что мы могли смеяться, петь и играть, и потому, что мы были друг с другом. У меня также осталось в памяти воспоминания о потрясающей семье. Наш дом — полный любви. К нам часто приходили домой наши друзья, благодаря чему, по большей части, в доме царила дружественная и тёплая атмосфера. Мама была такая приветливая: “Да, давай, заходи, пожалуйста”, — и после чего вместе с нами в нашем маленьком доме набиралось человек двадцать. У нас не было красивых вещей, которые могли бы сломаться, из-за чего мы бы могли стать мелочными. Было свободно и спокойно. Наш дом был местом, где каждый чувствовал себя как дома. Мама пекла булочки и делала так, чтобы каждый смог что-нибудь поесть. Маме и отцу было также интересно, что с нами происходит, когда мы были маленькими и думали, что это было здорово — послушать нас, что мы думали и считали о том или ином.

У меня остались такие тёплые воспоминания о музыкальной составляющей моего детства. Что мы вместе делили её, радовались ей, и что она нас объединяла. Нам часто было очень весело, даже когда радоваться было нечему. Отец Йоста мог быть таким весёлым. Точно так же и мой старший брат Свен-Арне. Отец соорудил место на чердаке для Тины и меня, чтобы у нас могло быть своё собственное место. Там мы могли бы сидеть, приводить друзей и покуривать тайком сигареты из красной пачки Prince, которые мы вытаскивали у отца. У нас были особые приёмы, чтобы это не было заметно. Мы стали экспертами как сделать пачку так, чтобы не было видно, что из неё вытащили несколько сигарет. Наш уголок на чердаке был сразу над кухней и, когда мама считала, что мы слушаем пластинки слишком громко, она стучала метлой по потолку.

Уже в 1966 году отец купил ленточный магнитофон Tandberg, на котором мы играли музыку из хит-парадов Tio i topp (Лучшая Десятка) и Kvällstoppen (Вечетний хит-парад). Мы, также, исполняли наши собственные песни и театральные пьесы.

Когда я стала ходить в начальную школу, отец взял в аренду пианино. Это было маленькое пианино, на котором не было даже всех октав. Думаю, это произошло в 1968 году, когда он купил настоящее пианино. Это было пианино марки Schimmel, и он купил его в рассрочку. Маме и отцу пришлось выплачивать всю сумму в течение многих лет, чтобы выкупить его полностью, и я знаю, часто было трудно для них собрать деньги на ежемесячную оплату.

Иметь дома настоящее фортепиано было потрясающе и крайне важным для Тины и меня. Благодаря ему мы развивали наш слух. Тина и я часто играли на нём. Мы доставали песни Beatles или любую другую песню, которую мы слушали по радио, и пели, часто на своем “английском” языке. Тина тяготела больше к нотам, в то время как я импровизировала и была свободной. Я сочинила свою первую песню, когда мне было пять или шесть лет. В тексте пелось о том, как упала маленькая серая птичка. К сожалению, из-за моей болезни, я не помню больше слов. Но во время моего детства и моей юности я часто сидела и корпела над песнями своего собственного сочинения.

Когда я была ребёнком, помимо музыки я находила утешение в природе. Я всегда любила животных, птиц, море. Собирать цветы. Я не помню, чтобы у нас было много игрушек, но всегда было много того, чем можно было заняться. Мама любила сад. Она всегда заботилась о нём, и он у неё пышно цвёл. От неё я, вероятно, унаследовала свою любовь к цветам.

Я справлялась со всем и могла о себе позаботиться. Мне всегда было легко подружиться. Я не была застенчивой, наоборот, многие назвали меня шалуньей.

Сын Свена-Арне Тони много значил для меня во время моего детства. Он на шесть лет моложе меня, и, по идее, я должна была нянчиться с ним. Но мы, сжавшись с ним вместе в комочек, смотрели по вечерам фильмы ужасов. Мы жутко боялись. Мы были так близки друг к другу. Так похожи друг на друга. Такие впечатлительные. Мы часто плакали вдвоём, когда в фильмах были грустные моменты. Когда мы встречаемся сейчас, мы тоже плачем. Он был большой поддержкой для меня, когда я заболела. Он очень за меня переживал. Между нами налажен открытый канал по отношению друг к другу. Мы открыто выражаем наши чувства друг к другу, чувствуем то же самое, что и любой из нас.

У меня всегда глаза были на мокром месте. А Тину это часто раздражало. Так, например, было, когда мы навещали нашу старшую сестру Уллу-Бритт, которая старше меня на одиннадцать лет, когда она только переехала в Данию. Мы были ещё подростками и жили с ней в течение целого месяца. После прощания на платформе я проплакала всю дорогу домой. Тина прошипела тогда: “Ты так и будешь всё время рыдать?” Но я такая. Я не прячу свои чувства. Смеюсь и плачу по очереди. Наши друзья присудили нам разные роли. Творческая Мари и стабильная Тина. Тина была спокойной, но со мной всегда происходила масса приключений.

Слёзы всегда были возможностью, чтобы облегчить на себя давление. Иметь доступ к своим чувствам. Как и в случае рака. Было хорошо просто поплакать. Так много в моём детстве говорилось о том, что нужно думать о другом и выглядеть счастливым. Но я действительно научилась использовать слёзы в качестве клапана, который иногда можно открыть.

В детстве я была как дерзким ребёнком с одной стороны, так и очень боязливым и грустным с другой стороны. Часто это было внезапным порывом чувств. Я металась между крайностями, и это действительно могло происходить одновременно.

Так происходит, кстати, и до сих пор!

Во время моих первых трёх лет обучения в школе у меня была очень хорошая и добрая учительница. Когда я перешла в четвертый класс, мне досталась чертовски злая ведьма. Я любила школу, особенно математику, но из-за неё мои чувства к учёбе быстро улетучились. “Ты, мелкая неумёха”, — она звала меня так, потому что я что-то пропустила по математике, и из-за этого я полностью потеряла уверенность в себе. Не думаю, что я была достаточно хорошей ученицей, но дальше становилось всё хуже и хуже. Эти воспоминания остались навсегда со мной, что я неумеха и ни для чего не гожусь. Это показывает, насколько важно, если вас правильно поощряют, когда вы ещё маленькие. Так легко потерять желание и веру в себя.

В доме была Тина, помогавшая мне с моим домашним заданием, особенно по математике. Мне было трудно, но я старалась изо всех сил. Однажды, когда я была очень уставшей, Тина просто вписала за меня правильные ответы. Мы не заметили, что она написала цифру 9 совершенно не так, как я её пишу. К сожалению, учительница быстро заметила, что это был чей-то другой почерк, за что она сильно на меня ругалась. Уф, мне было тогда так стыдно.

Это был совсем другой дух времени, когда я росла. Взрослые вели себя по-другому по отношению к детям. Это было, например, чем-то обычным, когда детей били дома. Некоторых из моих приятелей родители хорошенько колотили. Мама была действительно самой строгой с нами. Было совсем не весело получить взбучку, но к этому привыкаешь. Она также могла постучать по голове костяшкой пальца, когда сердилась. Но в основном, она была невероятно доброй.

Однажды отец задал мне трёпку. Наверное, мне было семь или восемь лет, и я играла вместе с кем-то из детей. Я перепачкалась с головы до пят, и отец был в ярости. Я была так напугана, и побежала в дом, в свою комнату. Он побежал за мной и сильно ударил меня своей мужской рукой. Он задал мне настоящую трёпку. Но с тех пор он сильно жалел об этом! Он просил у меня прощения и был жутко расстроен.

У моих родителей были разные роли. Мой отец был человеком с хорошими вокальными данными, игравшим на аккордеоне и скрипке. Мать была тем, кто должен был поддерживать порядок. Она была той, кто хранил деньги, и следила, чтобы всё было хорошо. Отец имел более легкое отношение к жизни, и считал, что всё само образуется. Когда Тине и мне нужны были деньги, мы шли к отцу. Если у него было хоть немного денег, он всегда давал их нам. Инес иногда злилась на него за это. Думаю, она отвечала за то, чтобы денег нам хватало. У неё была заначка в специальном шкафу. Порой мы крали оттуда несколько монет. Однажды, когда мы были подростками, мы утащили у отца шнапс, а потом наполнили бутылку водой.

Здорово быть подростком, когда ты можешь уйти в другой мир, который был больше твоего реального мира. Тина и я были вместе почти постоянно. Нам было так весело вместе. Я постоянно болталась с ней и её друзьями Битте и Буэль, хотя я была на три года младше их. Я хотела участвовать во всём, что они делали. Мне было так любопытно, хотелось подойти поближе и поглазеть. Мне досталась роль быть их талисманом. Участвовать в их капустниках. Например, Тина и её друзья устроили рождественскую вечеринку. Я всегда играла роль гнома, и мне пришлось как-то устроить что-то наподобие комического шоу для них. Или когда мы могли бы заработать немного денег, собирая клубнику. Когда я стояла среди растений и устроила им шоу, пока они не попадали со смеху. Наш бригадир был зол на нас, потому что мы лежали и смеялись, обмазываясь клубникой.

Иногда им могла прийти мысль подразнить меня, и тогда они не всегда были самыми добрыми в мире. Я помню такой момент, когда я лежала под диваном и не могла вылезти, пока не спою весь шведский гимн “Du gamla du fria”. Они сидели на диване и закрывали выход наружу ногами так, чтобы я не могла вылезти. Однажды, когда мне было всего лишь пару лет, они обрезали мне мои длинные волосы. Это было как раз перед свадьбой Свена-Арне, и маме изрядно пришлось попотеть, чтобы привести их в божеский вид.

Но, в основном, мы просто веселились.

Когда я размышляю о том, какой же я ещё была в подростковом возрасте, я записывала свои мысли сюда. (Достаёт Мой дневник — книгу, куда вы можете записать разные вещи о себе.) Мне было тринадцать лет, когда я сделала эту запись.

Читает вслух:

Одежда, которая мне нравится: джинсы с отворотами, джемпер поло, узорчатые брюки, пальто-миди, жилеты с бахромой, бордовые брючки до колен, узкие джинсы с широким клёшем книзу, кофты со шнуровкой, белые сапоги.

Хорошие книги: Дети 312 (Barn 312)

Друзья: Лотта, Битте, Эва-Карин. Жутко классные и суперочаровательные.

Моими кумирами были Creedence, Пуг, Led Zeppelin, Stones, Джими Хендрикс, Айк и Тина Тёрнеры…

Видите, что мне нравилось в то время.

Мы с Тиной нашли на приемнике Радио Люксембург. Было так здорово слушать музыку, которую они играли на своей волне. Целый новый прекрасный мир! Наш первый сингл, который нам достался от Уллы-Бритт, был с записью группы Monkees. Мы попали в рай. Мы начали покупать пластинки, и только и делали, что слушали синглы. Когда было трудно дома, мы полностью уходили в мир музыки. Мы покупали синглы с записями Битлз и Роллинг Стоунз. Первый сингл, который я купила на свои деньги, был “Valleri” группы Monkees.

Мы, конечно же, также слушали «Лучшую десятку» и «Вечерний хит-парад», Тина и я. Помню, как мы плакали, когда мы услышали песню группы Moody Blues “Night in White Satin”, потому что она была такая красивая. Deep Purple и Led Zeppelin были также важными группами для меня. Меня всегда тянуло на немного жёсткую музыку. Джими Хендрикс, например. Я обожала его.

Нам с Тиной нравилась поп-музыка. Йоста считал современную музыку просто стучанием по мозгам, потому он ничего в ней не понимал. Когда дело касалось поп и рок-музыки, Йоста держался в стороне.

Мы становились подростками, и это давало чувство свободы. Но также это было довольно трудное время, когда мне было лет двенадцать-тринадцать. Я пыталась исправить ситуацию в школе, но не всегда всё получалось. Всё было не так безнадёжно, у меня всегда были хорошие оценки по рисованию, музыке и физкультуре. Но по другим предметам у меня были двойки или тройки. Я часто прогуливала школу, шалила и тайком курила.

О, нужно особенно поговорить о курении. Когда я говорю об этом времени, я помню, что тогда курили постоянно. В нашем доме всё время стоял дым сигарет. Все курили, кроме матери. На новый год мы часто просили маму покурить. Она дымила и кашляла, и нам казалось, что это было так смешно. Мы смеялись над тем, как мало она в этом понимает. Сейчас это звучит абсолютно абсурдно. О чём мы только думали?

Когда я была совсем ещё подростком, я чувствовала потребность, которую не вполне осознавала. Но в то же время, я на самом деле осознавала, в каком направлении я хотела бы, чтобы моя жизнь развивалась. Я очень рано поняла кем в конце концов хочу стать. Актрисой и певицей. И больше никем. Это был мир, который я себе представляла. Я хотела, чтобы у меня были высокие каблуки и стильные прически. Голливуд, Боже мой! Конечно же, это была просто ошеломляющая мысль!

Кэтрин Хепбёрн была моим образцом для подражания. Я всегда любила мужской стиль, который она использовала. В начале становления Roxette я часто одевала платье или короткую юбку на сцене, но в конце концов я нашла свой стиль, и я всегда чувствовала себя лучше в костюме или брюках. Рок, стильно, немного по-мужски.

Когда мы начали видеться с нашими друзьями, мы с Тиной путешествовали автостопом в Хельсингборг. Мы не могли позволить себе что-нибудь ещё. Иногда нам попадались очень странные личности, с которыми мы ездили в город. Случалось так, что мы выходили из машины раньше, чем нужно, потому что тот, кто вёл машину, казался нам ужасным. Нам сильно повезло тогда, что ничего не произошло. Однажды мы сели на паром в Данию и купили вишневого вина, которое мы распили вчетвером. Мы сильно опьянели, бутылка упала и разбилась на тысячу осколков, а остаток вина пролился на тротуар. Нам тогда сильно повезло.

Из-за постоянного общения с Тиной многое стало происходить со мной намного раньше. Выпивка и курение. Тине и Буэль было по пятнадцать лет, когда они начали тайком курить, тогда мне было только двенадцать. Сначала они заставляли меня курить, так, чтобы я не смогла никому на них настучать. Если я была с ними, они были уверены, что я смогу держать язык за зубами.

Мы также ездили в Basement Club в Клиппане. Тогда мне было всего двенадцать лет. Там я впервые услышала песню Джеймса Брауна “Sex Machine”. Это был большой опыт для меня. Я просто умирала, так хорошо мне в тот момент было. Это было похоже на дыхание большого мира. В то время я помню, как меня попросил станцевать со мной один парень, у которого солома торчала из ботинок, потому что он пришел в клуб прямо из сарая.

Тогда я начала чувствовать, что во мне есть что-то особенное?

Я знаю, что я просто могла петь громко и мощно. Что я это действительно могла. Мы с Тиной каждое воскресенье пели в детском хоре, и тогда я действительно понимала, как должен звучать голос. Довольно рано я также заметила, что у меня получается затрагивать чувства людей, когда я пела. Мое пение будило в них какие-то чувства.

Мои сёстры считают, что Йоста знал, что из меня получится певица, пусть даже он никогда не хотел делать из меня самого любимого в семье ребёнка. Пение стало всё большим и большим моим увлечением. Тина сказала мне, что, когда она увидела меня поющей в школьном хоре, она поняла, что у меня есть что-то особенное. Мы пели в стиле госпел, и все стояли спокойно, за исключением меня, а я вертелась всем своим корпусом. Я обратила на тебя внимание, сказала она мне. Во мне была своего рода харизма, которая уже тогда была заметна.

Иногда я задумываюсь, какой могла бы стать моя жизнь, если бы не смерть Анны-Лизы. Какой бы тогда была наша семья. Я вообще порой думаю, какой след оставили внутри меня моё детство и юность.

Много тёмных сторон было в моём детстве, и было много моментов, которые я помню с теплотой. Я становлюсь такой счастливой, когда начинаю думать и собирать по крупицам мои воспоминания о моём собственном маленьком счастье. Как, например, когда мама летом по воскресеньям возила нас с Тиной в кемпинг Робока купаться. Нас было только трое, одеяло, на котором мы сидели и упакованная корзинка для пикника. Мы проводили там весь день. Мягкий песок, синее море, голубое небо. Нам было так уютно и весело. Мы проводили там нескольких часов и просто наслаждались. Есть моменты, которые я нежно храню в моей памяти. Их никто не сможет отнять у меня. Или когда у нас появилась палатка, просто чтобы нам было весело в течение всего лета. Мы поставили палатку в саду и сидели в ней, Тина и я, с нашими друзьями и рассказывали друг другу секреты и хихикали.

Мой отец Йоста умер от третьего сердечного приступа, когда ему было 67. Моя мама Инес умерла, когда ей было 75. Трудности их жизни, связанные с плохой едой, стрессом и горем, отняли у них несколько лет. Отец считал, что салат — это еда для кроликов, намазывал маслом булки с корицей и всегда сильно солил еду.

Будучи уже пенсионерами, они прожили несколько хороших лет вместе. Не беспокоясь о чём-либо и не испытывая стресса. Отец шутил о том, что он, в конце концов, надел фартук и встал у плиты. Мама наконец-то стала более спокойной.

Йоста, к сожалению, не успел увидеть, как я состоялась в качестве артистки.

Но ты наверняка слышала, как в ходе моего шведского тура я посвящаю ему песню “Om du såg mig nu?” (“Если бы ты видел меня сейчас?”)

Я всегда думаю о нём, когда я пою эту песню.

Om du såg mig nu

Если бы ты видел меня сейчас

Skulle du våga tro på mej?

Смог бы ты поверить в меня?

Du vet jag saknar dej

Ты знаешь, как я по тебе скучаю

Om du såg mej nu

Если бы ты видел меня сейчас

när jag kommit en bit på väg

Когда я проделала длинный путь

Ingen tvekan i mitt steg

Не сомневаясь на каждом моём шагу

om du kom, om du såg,

если бы ты пришёл, если бы ты увидел,

här är jag …

это я ...

Och jag glömmer aldrig det du sa

И я никогда не забуду, что ты мне сказал

du finns kvar

Ты есть,

och jag minns dig som den vän du var

и я помню, как ты был моим другом

du hade alltid tid för mig

У тебя всегда было время для меня

jag hade alltid tid för dig

Я всегда находила время для тебя

Om du såg mig nu

Если бы ты видел меня сейчас

Skulle du våga tro på mig?

Смог бы ты поверить в меня?

Du vet jag saknar dig

Ты знаешь, как я по тебе скучаю

Om du såg mig nu

Если бы ты видел меня сейчас

när jag kommit en bit på väg

Когда я проделала длинный путь

ingen tvekan i mitt steg

Не сомневаясь на каждом моём шагу

Om du kom, om du såg,

если бы ты пришёл, если бы ты увидел

du försvann …

ты исчез ...

Som en fågel från en öde strand

Как птица улетает с пустынного пляжа

i min hand

в моей руке

alla ord jag aldrig någonsin fann

Все слова, которые я никогда не подберу

Och jag ska aldrig glömma bort,

И я никогда не забуду,

Att vår tid kan vara så kort

Потому что наше время может быть коротким

Om du såg mig nu …

Если бы ты видел меня сейчас...

“Plötsligt gick ekvationerna ihop” “Внезапно уравнение сошлось”

РАССКАЗ МАРИ

ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ НЕПОЛНОЙ средней школы я начала учиться по двухгодичной программе с углублённым изучением экономики. Я изначально была недовольна. Экономика? О чём я только думала? Я не могла экономить свои собственные деньги. Разумеется, не всем экономика давалась легко, и всё же.

Это была, вероятно, единственная программа обучения, которая мне подходила, так как мои оценки не были особенно блестящими. Конечно же, я хотела пойти учиться в музыкальную гимназию в Мальме, но у меня не было никаких шансов.

В любом случае, мне пришлось изрядно помучиться в экономическом классе.

Единственное, о чём я мечтала в те моменты, это петь в школьном хоре. Однажды, когда мы пели битловскую “Yesterday”, меня выбрали исполнять на основном вокале. После выступления в зале было много людей, кто вышел, чтобы похвалить меня. Они считали, что я должна серьёзно заниматься пением.

Но в то время я не была достаточно амбициозной, чтобы думать о том, как содержать себя, будучи певицей. Дома мне все с детства внушали, что важно уметь зарабатывать себе на жизнь.

Я могла бы, возможно, стать учительницей пения? И я могла бы на эти деньги жить.

Единственное, что я хотела делать, так это заниматься музыкой. И я решила об этом сказать школьному консультанту по профориентации. Это было единственное, о чём я могла думать.

И я думала об этом совершенно серьёзно!

После долгих поисков по всей Швеции консультанту удалось найти недавно созданную музыкальную программу в народном училище им. Фридхема в Свалёве. Кроме того, оно находилось достаточно близко от Эстра-Юнгби. Туда нужно было отправиться на тестирование, и я поехала туда и показала, на что я способна. На самом деле, я была слишком молодой, чтобы поступать туда. Обучение начиналось с восемнадцати лет, а мне было только семнадцать.

Но они закрыли на это глаза, потому что считали, что я пела очень хорошо. Я была одной из восьми студентов, которые получили возможность пройти обучение. И, наконец-то, я чувствовала себя как дома в школьной среде. Можно без преувеличения сказать, что те два года, которые я там провела, изменили мою жизнь. Я начала воспринимать себя и музыку всерьёз. Свалёв дал мне уверенность в себе. Приехать из маленького посёлка Эстра-Юнгби и быть среди других взрослых музыкантов из разных уголков страны. Можете ли вы себе это представить?

Меня также быстро стали рассматривать как хорошую студентку. Потому что мой голос был особенным. Например, я помню, как пела песню The Mamas

Стало очевидным, что я всегда буду петь соло. И я начала серьёзно воспринимать себя в качестве певицы. Я решилась правильно использовать свой голос, что делало его всё более и более особенным. У всех остальных были инструменты, кто-то хорошо играл на гитаре, кто-то на бас-гитаре. Я играла на пианино, но выбрала основным занятием именно пение. Нас было восемь студентов в классе, три девушки и пятеро парней, в итоге, мы стали группой.

Я стала интересоваться другой музыкой. Блюз и джаз, я много слушала Эллу Фицджеральд, Арету Франклин и Билли Холидей. Их манера пения вдохновляла меня. Нет ничего свободнее джаза. Я могла всегда импровизировать. Когда я пою, я просто перевоплощаюсь в свои чувства. И они могут выйти за любые рамки. Это, во многом, означало для меня, что я решилась открыться и стать свободной.

Я вернула уверенность в себе, чтобы иметь возможность учиться вообще. Нас также учили английскому и математике в училище, и у меня был великий учитель, который показал мне, насколько потрясающей может быть математика. Внезапно я стала сидеть и решать уравнения, что я не делала раньше только потому, что учитель был настолько чертовски хорошим.

Я оставалась в училище в течение недели и уезжала домой в Эстра-Юнгби на выходные. Дома была уже готовая еда, и перед каждой новой неделей мама давала мне сто крон, на которые я могла бы прожить. Я чувствовала себя такой взрослой, и гордой, когда сидела с сотней крон в руке в поезде, везущим обратно в училище.

Я была близкой подругой одной из моих одноклассников по имени Руби Бернер. Она была очень хорошей пианисткой. Мне она особенно запомнилась.

Однажды весь класс приехал в мой дом в Эстра-Юнгби. Ах, как же было здорово. Мама и папа на это время уехали из дому. Это действительно был очень щедрым подарком с их стороны. Вместе с нами была моя сестра Тина, а также мои лучшие подруги Керстин, Эва-Карин и Кристель. Ощущение было такое, как будто вся банда приехала в мой дом! Я так этим гордилась. Мы пили пиво, играли и пели.

В училище был также театральный класс, в котором у меня было несколько приятелей. Игра в театре была единственным, о чём я могла думать помимо музыки.

Иногда я помогала студентам театрального отделения в подборке музыки на любую их постановку. У нас было, можно так сказать, своё собственное творческое сообщество. Актер Петер Хабер и режиссёр Петер Оскарссон приехали к нам в училище, чтобы найти статистов в свой театр в Сконе. И я тоже была там в первых рядах. Мне разрешили отправиться в Ландскруну чтобы выступить на сцене, и они увидели, как я импровизирую. Они считали, что я выступила лучше, чем просто статистка, и мне дали целую реплику. Мне нужно было сказать: “Ты не можешь просто так уехать!”

Пьеса называлась “Мария из Бурстахюсен”, автором которой была Мэри Андерссон. Дело происходило в бедных кварталах в начале прошлого века и разворачивалось в Ландскруне. Я помню, что больше всего мне нравилось то, что у нас были прекрасные одежды, сценические длинные юбки и тонкие талии. Я действительно наслаждалась игрой на сцене, мне всегда это нравилось. Там, где я чувствую себя как дома. Я всегда хочу выступать на переднем плане, стоять перед зрителями. Так было всегда, даже когда я была совсем маленькой. Все мои фантазии и игры вращались вокруг сцены. Мир музыки или театра, но ключевую роль играла именно сцена.

В те годы, когда я болела, я хотела спрятаться, и это действительно была не я. Мой шведский тур в поддержку альбома “Nu!” стал для меня терапией. Я должна вновь выйти на сцену! Снова на передний план! Ты не можешь себе представить, как я рада, что это желание вернулось ко мне. Радость от того, что я на сцене, это и есть то, что мне нужно. Жить этим чувством для меня — это всё равно, что дышать воздухом.

С этим спектаклем мы отправились на гастроли по всей стране, и благодаря ему я впервые посетила Стокгольм. Метро было чем-то совершенно новым для меня, я была в ужасе, потому что вагоны двигались так быстро, что я не успевала за всем этим. Двери открываются и закрываются так внезапно! Я помню, как я позвонила домой маме, чтобы рассказать ей о метро и эскалаторах. И, наверное, именно в тот момент я решила, что хочу перебраться в Стокгольм.

Самое главное, что произошло в Стокгольме, это то, что Улоф Пальме пришел посмотреть наш спектакль. Можете себе это представить, как сильно мы волновались за кулисами. Он был образцом для подражания для моей матери и отца. У нас дома часто говорили о нём и его идеях. Он зашел за кулисы и поприветствовал театральную труппу. Можешь себе представить, мне было зачем потом позвонить домой и о чём рассказать.

Я сомневалась между выбором в пользу игры в театре и музыкой. Но за это время я поняла, что я не могу жить без пения. Желание петь сидело глубоко внутри меня. Пение было тем, во что я верила больше всего.

На втором году обучения в училище меня перевели в новый класс, и что-то уютное и интимное, что было раньше, вместе с этим исчезло. Но я осталась учиться в этом классе в течение ещё двух лет. Сейчас народное училище в Свалёве очень популярно, и я очень горжусь тем, что была первой, кто пошёл туда учиться.

На концерте группы Supertramp в зале Olympen в Лунде я встретила Стефана Дернбрандта. Он был из Оледа, что неподалеку от Хальмстада. Стефан работал в Tempo, но, как и я, очень интересовался музыкой. Он любил джаз и экспериментальную музыку, например, группу Yes. И там мы нашли друг друга, мне всё это тоже нравилось.

Мы были совершенно разными. Он был сдержанным и спокойным, в то время как я была растерянной и нерешительной. Его семья была дружелюбной, но немного сдержанной в чувствах. Я была откровенным и движимым своими чувствами человеком из гораздо более шумной и импульсивной семьи. Стефан сказал, что это была именно я, кто привил в его семье привычку обниматься. Пока я не появилась на горизонте, такого раньше в их доме не было.

Стефан был моей первой большой любовью. Он был хороший и ласковый человек, мягкий и прекрасный. Мы очень весело проводили время, занимаясь музыкой. Мы вместе играли на флейте и учились игре на саксофоне. Он со школы был участником музыкальной группы, и моим родителям он сразу очень сильно понравился. Мы провели вместе неделю в Лондоне, только он и я. В столице поп-музыки! Это было просто потрясающе. Я не представляю себе, как мы могли всё это себе тогда позволить. Помню, как мне было страшно ехать в такси. Знали бы вы, как быстро нёсся счётчик, по которому нужно было платить, и я жутко нервничала в тот момент. Мне было 21 год, и я в первый раз полетела на самолёте. До этого я ни разу не была за границей, за исключением Дании.

После окончания училища я не знала, чем я буду дальше заниматься. Мне повезло, что я встретила Стефана, потому что он был собранным и чётким в своих стремлениях человеком. В конце концов, мы стали жить вместе в Хальмстаде. Стефан играл на ударных в группе под названием Strulpojkarna. Вместе с группой время от времени проводили своё время друзья группы — Пер Гессле и Матс “МП” Перссон, пока они не стали слишком заняты своей собственной группой Gyllene Tider.

Лидером группы был Мартин Стернхюфвуд. Он играл на гитаре и пел. Однажды он услышал, как я сидела за пианино, играла и пела песню, которую я сама сочинила.

С этого момента он хотел, чтобы я была в их группе. Стефан тоже так думал. Они оба считали, что я хорошо пою и играю на фортепиано.

Не знаю, почему я вдруг стала такой нерешительной.

Ведь речь шла обо мне. Чем я буду заниматься всю свою жизнь? Думаю, в тот момент я была растерянной. Внезапно мне пришлось делать выбор как взрослому человеку в новом, таком огромном городе.

Денег на жизнь вечно не хватало. Все мысли были только о том, где бы их раздобыть. Я стала выполнять случайные работы, в качестве садовницы, в доме престарелых, ходила на муниципальные образовательные курсы для взрослых, потом я их бросила и получала пособие по безработице. Иногда я находила временное трудоустройство для безработных.

Одним из таких временных трудоустройств была работа в кафе в Хальмстаде под названием Три Сердца. Это было очень стильное место, где официантка обязана была носить узкую черную юбку, белую рубашку и ходить на высоких каблуках. Нужно было выглядеть галантно как леди, а я до этого так никогда не одевалась. Гостями кафе были порядочные люди, зачастую в дорогой одежде. Те, у кого были свои столики, были приятными людьми, и что особенно важно, я наконец-то стала зарабатывать немного денег. Но я помню, как однажды я уронила целое блюдо с булочками, как они грохнулись все на пол. Я так нервничала и испытывала такой стресс, что я просто подобрала и положила их так, как будто ничего не случилось. Слава Богу, никто не рассердился, вместо этого все гости начали смеяться.

В конце концов, я стала членом группы Strulpojkarna, которую затем мы переименовали в Strul. Мартин Стернхюфвуд предложил мне, чтобы я стала сочинять свои собственные песни, которые я сама пела, а он будет сочинять, и петь свои собственные песни.

Одним из наших первых концертов было выступление в школе Каттегат в Хальмстаде перед 400 человек. На следующий день местная газета в своем заголовке написала: “Strul вернулся домой — спасибо Мари”. Я вырезала и сохранила эту статью.

Я помню, что в то время я в основном кричала. Я много слушала группу Heart, Рики Ли Джонс и Пэт Бенатар, и пыталась сочинять подобные песни.

Мартин и я стали сочинять больше песен. Через Стефана я познакомилась с людьми, с которыми я стала развиваться в творческом плане и которые стали кое-что значить в моей жизни. Ика Норд, с которым я стала постепенно отправляться на гастроли, Уффе Андреассон, который позже стал моим помощником в годы становления Roxette, и Магган Эк, которая занималась театром. Магган спросила однажды, смогла бы я написать музыку для спектакля, который она поставила, и который назывался “Attraktiva attityder” (Привлекательные отношения). Я сама играла небольшую роль, сочинила музыку и поставила несколько песен в спектакле.

Однажды в спектакле я исполняла песню “As Time Goes By”. Бертил Фриск из джаз-бэнда Nizzans услышал и подумал, почему бы мне не спеть вместе с ними. Они были все намного старше меня, и играли традиционный джаз. Вместе мы отправились в тур и выступали среди прочих исполнителей в баре Stampen в Стокгольме. В то время я могла заработать несколько сотен крон за вечер. Обычный гонорар составлял триста крон и бесплатное пиво. Однажды мы выступали в гольф-клубе в Хальмстаде, и за концерт я получила восемьсот крон прямо в карман. Я никогда этого не забуду. Представьте себе, получить сразу столько денег.

В то время повсюду звучало очень много программированной и альтернативной музыки. У меня не было привычки обсуждать политику, но тут мне пришлось иметь свою позицию во всём. Я одевалась как хиппи, у меня были длинные волосы и длинные платья. У одного знакомого я попросила себе старую афганскую шубу, которая была грязной и отвратительной, но я чувствовала себя в ней крутой и уверенной в себе. Мои брат и сёстры умоляли меня выбросить её, потому что она пахла просто дерьмово. Но какое-то время я стояла на своём.

Самое крутое, что я помню из того времени, это фотографии и фильмы о фестивале в Вудстоке. Они заставили меня думать о музыке по-новому. Что с помощью музыки можно что-то изменить. Собрать людей ради мира и любви. Что можно быть таким свободным, и делать именно то, как ты сам этого хочешь. Это было сильным политическим ходом.

В Хальмстаде существовал альтернативный фестиваль, но мы не участвовали в нём. Тогда мы решили создать что-то подобное, что вылилось в итоге в Strulfestivalen. Думаю, это было в 1979 году, когда у нас прошёл первый фестиваль, где выступило несколько местных групп.

Мартин был очень озадачен тем, чтобы заполучить контракт на запись пластинки. Он и я отправились в Стокгольм, чтобы ходить по разным звукозаписывающим компаниям. У нас было куча времени, потому что мы оба были безработными, в то время как Стефан остался работать в Хальмстаде.

В те годы я была просто неугомонной. Я всегда хотела двигаться дальше. И это привело к разрыву, который был неизбежен, но стал очень болезненным. Я влюбилась в Мартина Стернхюфвуда, и это больно ранило Стефана. А потом стало просто невыносимо вместе играть в группе.

Как только наша группа стала распадаться, кое-что важное произошло в нашей жизни. Группа Strul получила предложение записать сингл. Это была, конечно же, потрясающая новость, но в то же время мне было больно за Стефана. Помню, как я спросила его, не хочет ли он поучаствовать в записи после всего произошедшего, но он всё же отказался. Мартин и я записали сингл под названием “Ki-i-ai-oo/Strul igen” с другими музыкантами.

Были также предложения от разных телеканалов. Одной из них была программа под названием Rockcirkus, запись которой проходила в стокгольмском зале Cirkus.

Не хочет ли группа Strul приехать и поучаствовать в ней?

Всего за несколько недель до нашего первого появления на телевидении мне позвонил мой брат Свен-Арне, и сказал мне, что отец умер. Он умер от сердечного приступа дома за кухонным столом 20 апреля 1981 года. Я поехала в Энгельхольм, где была Тина, и потом мы вместе поехали в Эстра-Юнгби. Хуже всех было маме, потому что она осталась в одиночестве, одна с её болезнью Паркинсона. Было, конечно же, горько, что отец так никогда и не увидел меня поющей как артистка.

Мы с Мартином согласились участвовать в Rockcirkus. Ведущим программы был Бертил Голдберг, и я сразу же начала с призыва: “Ensam, ensam är jag men jag vet min kapacitet! (Одна, я одна, но я знаю все свои возможности!)”. Это была не моя собственная песня, и когда я вспоминаю тот момент сейчас, я думаю, что на самом деле это была не я.

Я также помню, как моя семья из Эстра-Юнгби стояла впереди с плакатами, на которых было написано: “Strul”. Они всегда присутствовали там ради меня. Они были моей главной поддержкой. Увидеть их там с плакатами. Моё сердце сильней бьется в груди, когда я вспоминаю об этом.

Strul удалось записать сингл, но ничего существенного с ним не произошло. Gyllene Tider была группой из Хальмстада, которая уже была у всех на слуху. У них был хороший репетиционный зал с ковровым покрытием на стенах. Группа Strul арендовала соседнюю комнату, которая была более похожа на обычный репетиционный зал, с кучей валяющихся пивных банок и сигаретных окурков.

Мартин и я создали группу под названием MaMas Barn. Мы решили, что это будет новым этапом в нашей жизни. Андерс Херрлин и Мике “Сюд” Андерссон из Gyllene Tider пообещали составить нам компанию и помочь в исполнении песен.

Мартин и я переехали вместе в Стенинге неподалеку от Хальмстада. Знаю, что Пер Гессле считал, что я вращаюсь в слегка странных кругах. Он любил поп-музыку, а мне нравились блюз и рок.

Я считала, что Пер Гессле был немного маменькиным сынком. У него всегда были деньги и он был чрезвычайно педантичным парнем. Его пластинки стояли всегда в идеальном порядке. Мы не могли удержаться, чтобы не подразнить его, и ставили пластинки не так как он, и это сводило его с ума. Он был совсем не такой как я, у которой вообще никакого порядка нигде не было.

Несмотря на то, что Пер и я были настолько разными, мы нашли друг друга в музыкальном плане. Вы знаете, что это была за песня, которая звучала в тот момент, когда мы познакомились? Ну, это была “Tin Soldier” группы Small Faces.

— “Разве она не прекрасна?!”

— “Да, это лучшая из всех песен!”

Нас она обоих полностью захватила. Мы оба кричали наперегонки, насколько потрясающей, как мы оба считали, она была. И я этот момент прекрасно помню. Мы с Пером Гессле понимали друг друга благодаря этой песне.

В конце концов, я спела с ним на рождественской пластинке для журнала Schlager. Ну, вы знаете, одним из бонусов, что человек получал в придачу к журналу. Это было в декабре 1981 года в студии в Етинге. Песня называлась “Ingenting av vad du behöver.” Я, разумеется, считала, что эта песня получилась действительно хорошей. Группа Gyllene Tider была самой популярной в Швеции в то время. И было так здорово, что у Пера и меня всегда было такое хорошее чувство, когда мы делали что-то вместе.

Я сама считала, что самым ярким моментом для MaMas Barn в те годы было выступление в рок-клубе Ritz в Стокгольме. Вместе с нами играли Мике Сюд на ударных, Андерс Херрлин на бас-гитаре и Налле Бондессон на гитаре, Мартин играл на гитаре, а я пела, играла на электронном рояле и на органе фирмы Korg. Я была в чёрном платье и чувствовала себя очень крутой и абсолютно на правильном месте. Теперь, оглядываясь назад, я знаю, что Мике был тогда в зале. Он считал, что я выгляжу как классная девчонка.

MaMas Barn также должны были участвовать в телевизионной программе Elektriska trädgården, которая представляла новую музыку на концертной сцене в Стокгольме.

У Мартина примером для подражания всегда были Gyllene Tider. Возможно, несколько иное звучание принесет нам успех. Мы также хотели где-нибудь засветиться, ведь мы увидели, что дело пошло. Запись альбома была нашей общей мечтой. Сначала мы направились в EMI, но Шелль Андерссон считал, что наша запись ещё не совсем закончена. Думаю, что ему понравилась моя манера исполнения, но ему не совсем нравилась мысль, что Мартин и я вместе. В конце концов, мы заполучили контракт на запись пластинки на студии Metronome.

Насколько растерянной я чувствовала себя в жизни, настолько сильной и уверенной была я, когда пела. Этого никто не может отнять у меня. В то время мои чувства метались особенно драматично. Либо я была жутко счастливой, либо я просто сидела в одиночестве в углу и рыдала.

Мартин просто фонтанировал идеями. Невероятно творческий человек. Но он был ещё и доминирующим. Он одерживал верх, а мне всё труднее было найти себя в том, что мы делали.

Пластинка, которую Мартин и я записали вместе, не имела большого успеха. Мартин был недоволен первым миксом, и мы сделали всё, чтобы звук был немного более жёстким. Вероятно, поэтому нас все воспринимали довольно сложно.

Пластинка группы MaMas Barn получила несколько хороших отзывов, но продажи составили едва ли тысячу экземпляров. Мартин считал, что мы должны продолжать работать вместе. Ни один из нас не был доволен итоговым звучанием пластинки, поэтому Мартин считал, что мы могли бы взять реванш и показать, на что мы способны.

Вместо этого студии Metronome och EMI предложили мне заняться сольной карьерой. Я бы перестала находиться в тени группы, и смогла сделать шаг вперед. Да и я сама на самом деле этого очень сильно хотела. Было ощущение, как будто я подвожу Мартина. Помню, как я позвонила и обратилась к маме за советом.

— “Ты, конечно же, всё делаешь правильно, только не попади в притон с наркоманами”, — сказала она.

Я сталкивалась с Лассе Линдбумом и раньше. Он был продюсером группы Gyllene Tider. Никлас Стрёмстедт играл тогда вместе с Лассе, и он намекнул Лассе на меня.

В то время я отправилась в Стокгольм спеть в дуэте с Лассе с его группой в песне под названием “Så nära nu” / “Так близко сейчас”. Это было в 1983 году. Я так нервничала, что мне пришлось пойти в туалет, просто чтобы успокоиться. Некоторое время я делала несколько глубоких вдохов. Лассе и Никлас Стрёмстедт, который также был там, сказал мне потом, что они подумали, что я заперлась в туалете и курила там. Они не понимали, как сильно я дёргалась, а считали, что я чересчур легко ко всему отношусь и потому сейчас веду себя таким странным образом.

А я лишь сильно нервничала от того, что мне предстояло делать.

Уже тогда, когда я ещё была в составе MaMas Barn, Лассе Линдбум сказал, что он хотел бы записать со мной песни, и что он мог бы продюсировать меня в качестве сольного исполнителя.

Он не был единственным, кто считал, что я должна попытаться стать сольной певицей. У меня был выбор между Metronome и работой вместе с Андерсом Бурманом и Матсом Рунандером, либо же EMI, где были Рольф Нюгрен, Шелль Андерссон и Лассе Линдбум.

Пер Гессле сказал, что EMI круче, и я чувствовала себя там как дома.

В итоге, я получила контракт с лейблом EMI — в качестве сольного исполнителя. Мои отношения с Мартином закончились примерно в то же время. Это был тяжёлый период, и я считала себя изменщицей. Но, наконец, для меня настало время, чтобы был услышан мой собственный голос.

Hemma hos Marie i Djursholm i September 2014 Дома у Мари в Юршхольме, сентябрь 2014 года

В СТУДИИ НА ЧЕРДАКЕ

СЕГОДНЯ — ясный осенний день. Вокруг слышно рычание машины для сбора листьев, опавших с деревьев в квартале, где живет Мари. Газоны, очищенные от первых рыжих листьев, ярко светятся своей сочной зеленью под осенним солнцем.

Внутри виллы сидит счастливая и радостная Мари. К ней в гости сегодня пришли Пер Гессле, Кларенс Офверман и Кристофер Лундквист. Две новых песни Roxette будут записаны в студии, которую Мари и Мике создали в верхней части дома. Обе песни уже почти завершены, осталось только записать вокал Мари.

Наверху на чердаке в студии, которая называется Studio Vinden, висит большой портрет Джони Митчелл. Мари говорит, что она этот портрет очень сильно любит, потому что он красивый, и потому что на нём представлена одна из её кумиров, и она получила его в подарок от Пера и Осы Гессле после завершения предыдущего тура. Гости поднимаются в студию. Вскоре стартует новый мировой тур с премьерой во Владивостоке, а затем последуют десять российских городов: Хабаровск, Красноярск, Новосибирск, Магнитогорск, Екатеринбург, Саратов, Ростов-на-Дону, Краснодар, Санкт-Петербург и, наконец, Москва.

Roxette выступали в России много раз до этого, там у них много поклонников. Это фанаты, которые поддерживают группу, у них с группой выросли взаимные тёплые отношения. Люди, как Мари часто сама говорит. Мы играем для людей. Именно для них мы всё и делаем.

В ходе предыдущих турне, когда мы виделись с Мари, она выражала обеспокоенность по поводу начала тура. Нога всё больше и больше доставляет ей проблем. Во время её шведского тура она стала выступать на сцене босиком, чтобы уменьшить судорогу в ноге и увереннее стоять на ногах.

Это сработало, но Мари считает, что состояние её ноги и вызванный ею дисбаланс только ухудшились. Ей вводят инъекции ботокса в ногу с тем, чтобы уменьшить судороги. Пока она не знает, принесёт ли это хоть какой-то положительный результат. Даже лечащие Мари доктора не могут точно сказать, что происходит с её ногой. Но, возможно, это вызвано травмой после массивного облучения её головного мозга. Травма вызывает припухлость, которая давит на конкретные области, отвечающие за ноги.

Несколько раз по утрам, когда мы встречались, она смотрела на меня со слезами на глазах, в которых звучал вопрос, сможет ли она с этим справиться?

Что же делать, если ничего не получится? Что же делать, если это не пройдёт? Если я упаду?

В то же время, мне кажется, что Мари просто нужно задать все эти вопросы вслух для того, чтобы её голос зазвучал твёрдо и убеждённо, чтобы потом можно было тонкой дрожащей рукой смахнуть навернувшиеся слёзы.

— “Я справлюсь со всем этим. Всё будет хорошо”.

После этого она пожимает плечами. В худшем случае можно просто всё отменить. И тогда ей можно будет падать. Пусть всё идет так, как идёт. В конце концов, она ведь живой человек.

Теперь я знаю, как перед каждым новым вызовом на лице Мари проявляется тревога. Это страх, слёзы со стиснутыми зубами, после чего она почти беззаботно пожимает плечами.

Пусть всё идёт так, как идёт. Или же нет.

Тем не менее, невозможно не обратить внимание, что беспокойство сопровождает её постоянно. Что она зачастую борется на пределе своих возможностей. Делает то, что чаще всего кажется просто невозможным.

Она просто потрясающий борец.

Выучить новый текст песни для Мари — это настоящая проблема. Песня должна быть записана строфа за строфой. Вновь и вновь. Иногда она полностью забывает слова песни. Иногда делает ошибки. Иногда неправильно выражает вокально.

Конечно, сейчас с помощью современной техники музыку таким образом и записывают, но из-за проблем, с которыми сталкивается Мари при запоминании нового текста, на это уходит очень много времени.

Тем временем, Пер Гессле сидит на диване и общается с фанатами на домашней странице Roxette. Он делает это каждый день. Контакты между группой Roxette и поклонниками — оживлённые и доверительные.

Пер признаёт, хоть и в беззаботной манере, что страдает от постоянной привычки сидеть в Интернете. Сколько сегодня народу лайкнуло его новый статус? И сколько раз в течение дня он может зайти на страницу, чтобы проверить статус?

Всё говорит о том, что он просто не хочет обо всём этом думать.

Вместо этого он демонстрирует нам всем фотографии их поклонников, которые разместили у него на странице. На них видны татуировки со строчками из песен Roxette в разных местах тела. Им самим написанные тексты песен выгравированы на коже людей из разных частей света.

Как и многое, что связано с Roxette — головокружительный успех от всемирного прорыва.

На кухне бормочет кофеварка, там же уже приготовлены булочки с корицей и фрукты. Кларенс сидит рядом с Кристоффером Лундквистом за микшерным пультом, но именно Кристофер занимается технологическим процессом. Кларенс слушает и высказывает свои комментарии. Он был продюсером Roxette с того момента, когда группа только начинала делать свои первые шаги, и он занимается одним из самых важных вопросов для Roxette — каким будет его новое звучание.

Новые песни называются “Some Other Summer” и “It Just Happens” и запланированы к выпуску на альбоме на Рождество 2015 года или в начале нового года. “It Just Happens” — одна из тех баллад, благодаря которым Roxette пользуется таким успехом на протяжении многих лет, как, например, ”It Must Have Been Love”, ”Vulnerable” и ”Spending My Time”. “Some Other Summer” звучит в стиле диско, мне она немного напомнила группу Pet Shop Boys.

Пер Гессле чётко помнит Мари с момента работы по соседству в репетиционном зале, находящимся в Хальмстаде. Его воспоминания вполне соответствуют тому образу, который Мари хранит с момента их первого знакомства.

— “Она была довольно дикой девчонкой. Я жил в надёжном доме для среднего класса вместе с моей мамой, которая была домохозяйкой, и отцом, который был водопроводчиком. Мы не были богатыми, но во всём была стабильность и упорядоченность. Мари тусила в шальном прогрессивном коллективе вместе с Мартином Стернхюфвудом. Я жил в своей отдельной комнате и любил глэм-рок, панк и Патти Смит. Музыкальная сцена в Хальмстаде была чисто политической, а я никогда не любил шведское прогрессивное общество. Мне было глубоко по барабану всё то, что тогда происходило. Ни один из участников Gyllene Tider не интересовался политикой. Не знаю, насколько сильно этим интересовалась сама Мари. Но она была в этом прогрессивном потоке. У неё были друзья, которые ездили в Христианию, чтобы купить там гашиш, а я такого не делал. Или, может, я и хотел бы, но я не делала этого из-за мамы. Но то, что я особенно хорошо помню, это то, как чертовски хорошо пела Мари. Я всегда так считал.”

Перу особенно запомнился вот такой момент.

— “Я услышал её в студии Радио Халланд. Она записывала свои собственные акустические песни, и меня потрясли композиции её собственного сочинения. Одна из песен называлась “Det är svårt att bryta upp” (Сложно просто так всё сжечь). Позже она вошла в альбом группы MaMas Barn. Она и фортепиано, это было чем-то совершенно волшебным”.

Пер звучит лирично при описании своих воспоминаний того времени. Но, как и Мари, он указывает на тот факт, что между ними никогда не было романтики в отношениях. Они были больше похожи на брата и сестру. Когда он получил свою собственную квартиру в Хальмстаде, они часто вместе сидели у него дома, смотрели сериалы “Даллас” или “Династия” по телевизору и пили вино.

— “Мы никогда не были влюблены друг в друга, но мы всегда абсолютно могли положиться друг на друга. Многим может показаться со стороны, что у Мари и у меня были любовные отношения. Когда я писал текст песни “It Must Have Been Love”, я хотел, чтобы она была о поиске спутника жизни, который сделает тебя немного лучше, чем ты есть на самом деле. Так же вы можете сказать о Мари и обо мне. В музыкальном плане мы всегда делали друг друга немного лучше, чем мы есть на самом деле”.

И их сотрудничество послужило, конечно же, началом чего-то более грандиозного.

— “Я был удивлен, что Мари захотела работать в Roxette вместе со мной. Она была такой звездой, а я был двадцатипятилетним стариком. Я сделал то, что мог, чтобы ей понравилось, я действительно хотел заставить её остаться со мной. Мари пела, а я сочинял песни, и это стало разделением наших обязанностей. На каждом нашем альбоме была одна или две песни, которые сочинила она. И она была той, кто сиял как звезда нашей группы. Я был хит-машиной, а она стала лицом группы. В начале она всегда была логотипом Roxette, в то время как я носил гитару и все меня отправляли в кафетерий. Все думали, что она была звездой Roxette, а я был тем, кто вечно с ней болтался рядом”.

Пер отмечает множество различий между его и Мари музыкальными предпочтениями. Мари любит немного более сложную и более продвинутую музыку. Предпочтительно, чтобы это было в духе блюза и джаза. Она не “поп-девушка” и никогда не пела или играла поп-музыку до появления в её жизни Roxette. На самом деле, она родом из прогрессивного течения, с “длинными песнями и кучей пальцев на клавишах”.

— “Чем попсовее у Roxette были песни, тем труднее было добиться расположения Мари. Она любит таких исполнителей, как Джими Хендрикс, который представил миру аккорды в стиле блюз, которые мне особенно тяжело давались. Я зачастую равнодушно отношусь к сложным аккордам, часто встречающихся, как я называю, во “взрослой музыке”, таких как Стив Уинвуд и Билли Джоэл. Я, если можно так выразиться, более однолинейный, и мне нравятся Ramones и классическая поп-школа. Наши музыкальные корни во многом отличаются, но это именно то, чем я пытался всегда воспользоваться. После того, как я сочинил песню, я просил её использовать своё музыкальное наследство, а не петь точно так же, как я пою при записи демо-версии. Точно так же она поступила с песней, для которой я написал текст — “Watercolours in the Rain”. Это удивительно, я никогда не смог бы сочинить такую музыку”.

— “Пер, иди сюда и послушай”.

Кларенс хочет привлечь внимание Пера. Они слушают записи песни “It Just Happens”. Все, кажется, согласны, что она хорошо звучит. После короткого перерыва на кофе начинается работа над песней “Some Other Summer”. Строфа за строфой. Всё снова и снова. Мари хвалит Кристофера Лундквиста за его терпение. Кажется, он никогда не устаёт, и вновь и вновь берётся за работу с хорошим настроением, которое никогда не проходит.

— “Так трудно для меня запомнить текст. У Кристофера просто невероятно огромное терпение. Мне действительно пришлось побороться на новых альбомах Roxette, но, в конечном счёте, всё идёт хорошо”.

Кристофер говорит, что он, тем не менее, считает, что именно Мари обладает особенным терпением.

— “Я не думаю, что она понимает, какой энергией она одаривает присутствующих при каждой встрече”, — говорит он. — “Какую энергию вы можете получить от человека, который борется на своём жизненном пути, как Мари”.

Кристоффер считает точно также, как и Пер, который отметил, что он и Мари делают друг друга лучше, чем они есть по отдельности.

— “Вместе они — один артист, который имеет чудесную возможность общаться с миллионами и миллионами людей во всём мире. Я видел людей всех возрастов, из разных культур, которые бесконтрольно плакали, когда Мари интерпретирует музыку и тексты Пера. Плюс помноженные один на другой их уникальные таланты, которые не сравнить с теми, которыми они обладают в одиночку”.

Наконец, песня записана правильно. Когда Мари выходит из студии, её щёки пылают, и она выглядит весёлой. Широкая улыбка, и мы слышим одно из самых любимых выражений среди участников Roxette: “Tjoho!” (Ю-ху!)

— “Я так счастлива, когда мы собираемся вместе! Когда я не просто всего лишь ходячий диагноз!”

“Jag ville alltid vidare” “Я всегда хотела большего”

МАРИ РАССКАЗЫВАЕТ О СОЛЬНОЙ КАРЬЕРЕ

С ЭТОГО МОМЕНТА я начала работать с EMI, где мне предстояло выпустить свою первую сольную пластинку с Лассе Линдбумом в качестве продюсера. Довольно скоро мы также стали парой. Я по-прежнему жила в Хальмстаде на Руторпсхёйден, но также часто в однокомнатной квартире Лассе в Блосуте. Мы жили музыкой. Говорили о музыке, писали музыку — круглосуточно.

Работа и отдых слились в единое целое.

Первый альбом “Het vind” стал очень разнонаправленным. Мы на самом деле ещё не знали, как мы должны звучать, вся пластинка стала поиском. “Ännu doftar kärlek” мы отодвинули назад в плане ожиданий, ни Лассе, ни я не возлагали на неё многого. Синглом захотели её сделать люди из звукозаписывающей фирмы. Мы сомневались. Я считала её слабой и недоработанной.

Но в звукозаписывающей фирме оказались правы. “Ännu doftar kärlek” стала большим хитом. Сейчас я горжусь ею, я знаю, что она многое значит для многих людей.

Во время создания “Het Vind” мы были очень вдохновлены Синди Лопер. Мы сделали шведскую версию ее “All Through the Night” — “Natt efter natt”. Мартин Стернхюфвуд тоже написал композицию для пластинки “Jag ska ge allt”/“Я отдам всё”. Я знаю, что позднее он уехал в США на заработки.

После выхода моего первого альбома я впервые поехала в тур как сольная певица. Общественные парки в 35 городах. Вначале у меня не было опыта выступать на сцене одной, и Ика Нурд поехала со мной в качестве поддержки. Она окончила актерскую школу в Париже и это произвело на меня огромное впечатление. Она была очень харизматичной и помогала мне с макияжем, хореографией и костюмами. На сцене её задача была — подпевать мне и танцевать. Нам было безумно весело вместе.

В туре также участвовал Стаффан Астнер в качестве гитариста. В дальнейшем мы с Мике оба работали с ним. Он был с Мике у нас дома в студии в тот день, когда я упала без сознания в ванной, когда заболела. Леффе Ларссон играл на клавишных, Пелле Сюрен на бас-гитаре, Пелле Андерссон на ударных, и Нане Квиллсэтер на гитаре. Боссе “Боджо” Йоханссон уже тогда был менеджером тура. Он и сейчас менеджер Roxette, и я за ним как за каменной стеной во время наших туров.

У нас с Икой была общая гримёрка. Она делала мне макияж, и мы вместе делали укладку в стиле 80-х. Ика была очень особенной. Она была такой уверенной в своей роли артистки на сцене, чего у меня не было. Я была намного менее уверенной в том, что я должна делать на сцене и как мне выглядеть. В моей музыке я была уверена, но вокруг было так много людей, которые хотели навязать своё мнение.

Ика обладала способностью слушать и поддерживала меня в моих желаниях. И это при том, что мы в действительности были очень разные. Нам редко нравились одни и те же книги, одна и та же музыка или фильмы. Но мы были обе религиозны и могли об этом разговаривать. О том, как человек может чувствовать себя инструментом в руках чего-то более великого. Это чувство мы обе разделяли.

Когда в 1984 году я выступала в концертном зале Глэдьехюсет в Стокгольме, телевидение записывало концерт. На мне было платье, придуманное Икой. Оно было очень артистичным, высокие плечи, кубический рисунок, и, чтобы сделать образ ещё смелее — был только один рукав.

Некоторых это поставило в тупик. Моя мама позвонила тёте и спросила, что она думает о моём выступлении.

— “Ужасно!” — воскликнула тётя. — “Как, собственно, выглядела Мари? Платье же не дошито!”

Она посетовала, что у нас было время пришить только один рукав.

В то время я познакомилась с Эфвой Аттлинг, которая стала для меня важным человеком. От неё я получила свои первые кожаные брюки! Вначале она очень заботилась обо мне. Она и Мариана Рандольф сделали костюмы для тура Rock runt Riket.

Мне кажется, мы подружились уже в 1981 году. Группа Gyllene Tyder должна была выступать в Атлатик в Стокгольме, где мы обе бывали. Я должна была выступать на бэк-вокале у Gyllene Tider, а Эфва помогала им с одеждой.

Однажды она позвала меня, не хочу ли я поехать с ней. Она отвезла меня в Klippoteket, самую фешенебельную парикмахерскую в то время, и сказала: “Это — Мари, она фантастически поёт. Сейчас нужно привести её волосы в порядок!” Она считала, что у меня красивые брови, и мне нужно убрать чёлку. Она помогала мне найти стиль, взяла всё на себя, а я только подчинялась. Тогда я была в ужасе, но в любом случае осталась довольна тем, что получилось.

Эфва также познакомила меня с разными очень интересными людьми в Стокгольме. И я тоже помогала ей. Она приехала и встретилась со мной в Хальмстаде. Тогда была зима, и я купила отличную шляпу в русском стиле с муфтой из такого же меха в каком-то секонхэнде. Я была такая довольная. Эфва тоже сказала, что она никогда не забудет, как шикарно я выглядела, когда я стояла там и ждала, когда она сойдёт с поезда. Что я выглядела как будто в фильме “Доктор Живаго” или что-то подобное.

Потом мы поехали ко мне домой на Руторпхёйден, чтобы попробовать написать вместе музыку. Мы сидели с магнитофоном, и Эфва всё делала отлично. Сама же она переживала, так как она не считала, что может петь. Я помню, как она стояла и мыла посуду после нашей еды, и у неё текли слёзы. Тогда я выдала ей фразу, что она должна сама верить в себя. Она смогла собраться, и мы записали песню под названием “Låt dem tro”, которая была о сплетнях в Стокгольме. Но эта песня не была, к сожалению, слишком хороша. Думаю, мы исполняли её только однажды. В Карлстаде.

Мы с Эфвой продолжаем видеться. Обычно мы устраиваем рождественский обед в торговом центре “NK”. Это традиция, которой мы придерживаемся уже тридцать лет. Мы сидим и болтаем, можем вместе поплакать и посмеяться. Мы обе очень эмоциональные. В последнее время нам стало сложно встречаться так часто, как мы привыкли, потому что мы не всегда дома на Рождество. Но мы всё равно стараемся.

Не было сомнений в том, что Лассе или я сделаем пластинку после “Het vind”. После хита “Ännu doftar kärlek” ожидания EMI были очень высоки.

Когда вышел альбом “Den sjunde vågen”, я подумала, что мы, наконец, нашли своё собственное звучание. Вместе с ним произошел мой большой прорыв.

Мы с Лассе вместе писали песни для альбома на Канарских островах. В течение шести недель мы жили в бунгало на пляже в Сен-Агустин. Мы писали все песни вместе. Лассе писал основной мотив мелодии, затем работа переходила ко мне, и снова он мог продолжать на основе этого. Мы делали эту общую работу, это было реальное сотрудничество. Каждый день мы проживали с этой пластинкой. Мы нашли друг друга в написании песен и думали о музыке круглосуточно. У нас была очень плотная совместная работа. Но иногда бывали проблемы. Время от времени казалось, что не хватает воздуха. Лассе был старше на девять лет, и у него был совершенно другой опыт по сравнению со мной.

Затем, после возвращения домой, мы записывали будущую пластинку в студии EMI. В основном, мы всё сделали сами, она действительно была нашим детищем. Там были только две песни, написанные не мною и не Лассе. Одной из них была “För dom som älskar”, для которой Ульф Лунделл написал и текст, и музыку, и “Mot ökanda hav”, написанная Ульфом Шагерстрёмом.

Альбом “Den sjunde vågen” с такими песнями, как “Den bästa dagen”, “Den sjunde vågen” и “Ett hus vid havet” стал настоящей бомбой. Вся пластинка получилась огромным хитом! С ней я стала признанной певицей, в этом на самом деле есть и заслуга Лассе Линдбума.

В те времена я познакомилась с Мари Димберг. Она работала в EMI специалистом по связям с общественностью. Я стояла и пыталась решиться пойти к “Лисбет в кассе”, женщине в EMI, с которой нужно встретиться, чтобы вам заплатили аванс. Я стояла и колебалась пойти туда, я слегка опасалась её. Затем я спросила у Мари Димберг, не смогла бы она пойти со мной и быть моей моральной поддержкой.

И так мы начали наше знакомство. В то время я работала над альбомом “Den sjunde vågen”. Я помню, что была с Мари Димберг, когда фотограф Калле Бенгтссон делал фотографии для обложки альбома, где у меня был типичный образ 80-х. Помню, для меня это было неуверенное время. Я не знала, что одеть и как я должна выглядеть.

На своих обложках я стала блондинкой в джинсах и рубашке.

Мари Димберг очень многое значила и продолжает значить для меня. В первое время моей сольной карьеры она помогала мне со всеми публичными делами с прессой и публикой.

Между мной и Лассе всё закончилось во время записи “Den sjunde vågen”. Но мы в любом случае продолжали работать над следующим альбомом вместе, и он назывался “Efter stormen”. Он был ещё значительнее. Почти в то же время мы начали работать с Roxette.

Пер Гессле считал, что “Efter stormen” может и подождать. Но мне так хотелось работать опять над сольной пластинкой. Я и Лассе Линдбум продолжили успешно сотрудничать, несмотря на то, что мы больше не были парой. Многие думали, что этот альбом был о нашем с ним расставании. О том, что мы хотели выразить в связи с этим. Но большинство песен на альбоме было задумано ещё в прошлом, когда мы были вместе.

Титульная песня “Efter stormen” была выбрана синглом. Я была так счастлива. Она мне далась тяжело... “Om du såg mig nu” и “Bara för en dag” также обладали большим потенциалом. Я очень люблю песню “Bara för en dag” за то, что это такая позитивная и беспечная песня. Иногда казалось, что и так уж слишком много меланхолии. “Jag brände din bild” — мой другой фаворит. Текст там очень красивый. “Я сожгла твою фотографию, которая больше не согревает, и она сгорела синим пламенем…” Очень нежно и драматично. Текст к “Kaffe och tårar” я написала, думая о моём хорошем друге, который покончил с собой. Его любимый человек оставил его, и он не захотел дальше жить. Это было страшно. Я никогда не забуду похороны. В церкви были сплошь молодые люди.

Огромным шагом в моей дальнейшей сольной карьере стало написание песни “Sparvöga”. Это была первая песня, которую я полностью написала сама. Андерс Херрлин продюсировал её, и некоторое время в начале мы с ним сотрудничали вместе. Мне поступило предложение написать песню для телесериала с одноимённым названием. Это название произвело впечатление на меня. Сериал вышел в 1989 году, и песня стала очень популярной. Она очень много значила для меня, но и для других тоже, как я поняла.

В те годы я ещё много выступала на благотворительных концертах. Вспоминается один из первых. Это происходило в концертном зале Cirkus, и также там выступали многие крупные артисты. Карола, Лилл-Бабс, Арья Сайонмаа. Среди публики были король и королева, и всё снимало телевидение.

Я страшно нервничала и пела всё время “шестая волна” вместо “седьмой”. Затем я начала петь “Mot okända hav”, играя на фортепиано. Для этого мне закрепили микрофон. Но довольно скоро он начал сползать вниз, и я пыталась, насколько это было возможным, наклоняться вслед за ним. Гитарист Лассе Велландер взял и попытался держать его для меня, не попадая в кадр. В конце песни его рука уже не могла его держать, и весь микрофон просто трясся. Я была просто убита! Но никто этого не заметил, по телевизору во всяком случае. Всё равно всё прошло хорошо.

Я всё больше находила себя и всё больше выражала себя в музыке. Чувствовала себя всё более ясно и уверенно. Несмотря на это, всё же была шутка про меня, где человек пародирует меня и говорит: “Это было здорово!” и через секунду: “Или?..”

I köket i Djursholm i januari 2015 На кухне в Юршхольме в январе 2015 года

В КРАСИВОЙ КОМНАТЕ

— “А ТЫ ПОМНИШЬ, Мари, когда убили Улофа Пальме?”

Сегодня с нами в Юршхольме сидит менеджер Roxette Мари Димберг. Она принесла с собой пачку фотографий, которую Мари должна подписать. Мы сидим на кухне, Мари Димберг, Мике и я. Мари Димберг собирает фотокарточки. Мари медленно ставит свой автограф серебряным маркером. Мике готовит нам кофе. Кошка Принцесса трётся своей головой о ножки стула.

— “Да, это было ужасно”, — отвечает Мари, и продолжает аккуратно подписывать карточки. — “Я восхищалась Улофом Пальме и действительно интересовалась им. Я стала им интересоваться ещё когда жила с родителями”.

Мари Димберг откидывается в кресле и вспоминает о тех событиях. Это было в тот же вечер, когда Мари выступила с первым концертом в туре со своим вторым альбомом “Den sjunde vågen” (“Седьмая волна”) в Хальмстаде. Концерт прошёл успешно, и все уже были готовы к вечеринке после концерта, как до них дошли слухи.

— “Это было время ещё до мобильных телефонов и Интернета”, — продолжает вспоминать Мари Димберг.

— “Я пыталась всё время дозвониться до TT, чтобы узнать, что же произошло на самом деле. Пер и Оса Гессле тоже были там, ведь все мы вместе планировали отметить премьеру. В конце концов, нам подтвердили, что он действительно был убит. Помню, как мы сползли на пол в коридоре отеля и остались там сидеть. Мы даже не стали спускаться в бар. Всё для нас в одночасье закончилось”.

Мари кивает головой. Она также вспоминает.

— “Да, это был шок”, — говорит она. — “Я была подавлена и не могла поверить, что это правда. Социал-демократия и Улоф Пальме были теми, на кого мы равнялись ещё в детстве. Отец часто говорил о них, что как это здорово, что социал-демократы пришли к власти в Швеции. У меня это в крови — относиться к ним с почтением”.

— “А ты помнишь, как ты пела для Пальме?” — спрашивает Мари Димберг.

— “Да, как я могу такое забыть?”

В тот же день, когда хоронили Улофа Пальме, Мари попросили спеть песню Ульфа Шагерстрёма “Mot okända hav” (“К неизведанным морям”) в утренней телепрограмме Rapport. Она записывалась в Гётеборге, и ведущим программы был Фредрик Бельфраге.

— “Ты появилась на КБ в Мальмё накануне вечером”, — говорит Мари Димберг. — “Я отвезла тебя в Гётеборг уже ночью. Тебе нужно было отдохнуть во время поездки, чтобы выглядеть свежей и подготовленной перед выступлением. Я попросила мою сестру сопровождать меня в автомобиле, чтобы я вдруг не уснула за рулём. Это был первый и единственный раз, когда я наехала на животное. Это был заяц. Ты спросила тогда, что это было, когда автомобиль подпрыгнул, но я не хотела, чтобы ты знала правду, и сказала, что это был просто камень”.

— “Что? Почему ты мне не сказала?!”

— “Да, но так оно и было. Это произошло однажды, и больше никогда не повторялось. Мне действительно было страшно”.

Они прибыли к началу утренней телепрограммы вовремя и Мари пела “Mot okända hav” для своего кумира, и сама играла на рояле в студии.

— “Я всё время боролась со слезами в тот момент”, — говорит Мари. — “Но я так рада, что получила возможность сделать что-то в его честь”.

Политика была постоянной темой обсуждения, когда группа Roxette отправилась на гастроли, вспоминает Мари Димберг. Мари Фредрикссон придерживалась левых взглядов, а Пер был более буржуазно настроенным. Во время долгих посиделок в баре по вечерам споры были такими жаркими, что даже самой Мари Димберг пришлось поддерживать то взгляды первого оппонента, то второго.

— “Вы никогда не соглашались друг с другом, ни Пер, ни ты”, — говорит Мари Димберг. — “Никогда этого не происходило”.

Это была не просто большая честь, но и огромный опыт для Мари исполнить песню “Mot okända hav” на похоронах Улофа Пальме. Мари Димберг отмечает тот факт, что после этого Мари стала ещё более уважаемой и стала занимать почётное место среди шведских исполнителей.

— “В тот момент ты перешла на новый уровень. В том же году ты выступила на большом телевизионном благотворительном гала-концерте в стокгольмском зале Cirkus. В тот момент ты стала артисткой Мари Фредрикссон для всего шведского народа. Также с альбомом “Den sjunde vågen” ты стала гораздо более своей, чем была раньше. Твоя музыка стала что-то значить в глубине души. Это было больше, чем просто занимать высокие места в шведских чартах”.

И именно в середине восьмидесятых годов всё самое важное начало происходить с Мари. Мари Фредрикссон, с её альбомами “Den sjunde vågen” и “Efter stormen” (После бури) и такими песнями, как “För dom som älskar” (За тех, кто любит), “Den bästa dagen” (Лучший день) и “Om du såg mig nu” (Если бы ты меня сейчас увидел) стала одной из самых любимых исполнителей Швеции. И которая после осторожного старта в 1986 году потом сделала невероятно стремительный карьеру с дуэтом Roxette.

Два года спустя вышла песня “It Must Have Been Love”, и весь мир узнал, кто такие Мари Фредрикссон и Roxette.

— “Ты часто упоминаешь, что ты — Близнецы, Мари”, — продолжает Мари Димберг. — “Что в тебе сидят сильные противоположности. И это касается и твоего голоса. Сильный и хрупкий, поющий по-шведски и по-английски, утешающий и провокационный, мощный и ранимый. Я считаю, что именно благодаря ему весь мир слушает тебя”.

Но сначала доминировала всё же шведская Мари.

— “Ты была настолько более популярной в Швеции, чем Roxette в начале своей карьеры”, — говорит Мари Димберг. — “Вспоминая прошлое, я удивляюсь, как нам вообще всё это удалось”.

В 1988 году вышел двойной альбом “Den flygande holländaren” (“Летучий голландец”), который записали шведские музыканты, которые по-своему исполнили песни Корнелиса Вреесвийка.

— “Ты проделала фантастическую работу с группой Eldkvarn над песней “Somliga går med trasiga skor” (“Некоторые ходят в сношенной обуви”)”, — говорит Мари Димберг.

— “Ты просто вошла в студию и точно знала, что ты будешь делать. Никто не говорил тебе что нужно делать. Это было просто волшебно. Ты, также, получила статуэтку Grammis в том же году за свои шведские вокальные успехи, а не благодаря Roxette”.

Мари Димберг собирает пачку подписанных фотографий и складывает их в сумку.

— “И именно потому что ты никогда не сомневалась в том, что ты делаешь”, — продолжает она.

— “Как, например, когда ты была одной из участников концерта “Артисты против нацистов” в 2001 году, и исполнила “För dom som älskar”, помнишь?”

— “Да, тогда ещё хедлайнерами была группа Bo Kaspers, и так много хлопот было с ними связано. И я тогда ещё подумала, эх, я сама со всем справлюсь одна”.

— “Я чётко всё помню. Это было в зале Globen, и ты исполняла песню совсем одна, сидя за фортепиано. Этот момент был настолько сильным, что меня до сих пор будоражит, как только я об этом вспоминаю”.

Мари Димберг продолжает хвалить уверенную установку Мари на цель, что нужно просто работать и делать это как можно лучше.

— “И это по-прежнему в тебе присутствует. Помнишь, когда было торжественное открытие городского туннеля в декабре 2010 года в Мальмё. Туда были приглашены многие артисты, в том числе и ты. Я заверила тебя, что на улице не так холодно, я знаю, как ты ненавидишь мёрзнуть на холоде. Нет, там ведь будут обогреватели. И потом мы туда прибыли, и там действительно было чертовски холодно, и у тебя вообще не было наушников. Но ты тогда настроилась только на лучшее, и сделала так, что всё было просто чудесно и хорошо”.

— “Представьте себе, сколько всего фотографий мне пришлось подписать”, — говорит Мари. — “Боже мой, сколько тысяч их было? Думаю, сколько же раз нам пришлось сказать за всё это время: “Привет, я — Мари... а я — Пер... И вместе мы... Roxette!” На разных радиостанциях. Мне эта фраза уже даже начала сниться. Сейчас же мы так делаем только тогда, когда это что-то особенное”.

— “Это совсем не сложно делать, как может показаться”, — добавляет Мари Фредрикссон.

— “Но годы идут. Некоторые из жестов поп-звезд выглядят устаревшими и немного глупыми. Как будто они их переросли. Группа Roxette существует уже почти 30 лет. Иногда можно почувствовать себя крайне глупо, когда приходится делать то же самое, что делал, когда был намного моложе”.

— “Кое-что можно продолжать делать, а кое-что становится уже несерьёзным”.

“Ingen kände mig igen” “Меня никто не узнавал”

СОБСТВЕННЫЙ РАССКАЗ МАРИ О БОЛЕЗНИ

ДО ИЮЛЯ 2003 года Мике считал, что, несмотря на болезнь, я оставалась такой, какой была всегда. Но летом кое-что произошло.

Мы направлялись в Хальмстад из тогдашнего нашего летнего дома в Хавердале. Мике попросил меня закрыть за собой дверь. Я не могла сообразить, что он имел в виду. Что же это он хотел, чтобы я сделала?

Само собой, что Мике показалось это странным. Для меня оставалось непостижимым, что он от меня хотел.

Позднее днём мы готовили для детей бутерброды с колбасой. Тогда я взяла сначала колбасу, затем добавила на неё горчицы и кетчупа, а после этого попыталась засунуть колбасу в булку. Как будто я напрочь забыла, в каком порядке должны идти ингредиенты.

В тот же вечер, но позднее, я не смогла как следует убрать со стола. Обычные домашние дела, то, что мы делали в жизни уже тысячу раз и что обычно можно сделать даже во сне, стали для меня непостижимыми. У нас в гостях были Кларенс и Марика с детьми, а я ходила вокруг и держала в руках столовые приборы и не понимала, куда я должна была их положить.

Это происходило спустя полгода после лучевой операции с помощью кибер-ножа.

После консультации с онкологом из Каролинского госпиталя мы отправились домой. Я с детьми должна была лететь самолётом, а Мике поехал на машине. По прилёту в аэропорту меня с детьми должно было ждать предварительно заказанное такси. Когда мы приземлились, я не смогла сказать шофёру, где мы живём. Это было очень далеко. Определенным образом проблема разрешилась. На помощь пришли дети, и кроме этого, в компании, где мы заказали такси, у нас есть личный счёт, и адрес у них наверняка был. Так вот ужасно вышло тогда. Но я не помню даже об этом. Об этом я узнала от Мике. Скорее всего, они тогда просто позвонили ему и обратились за помощью.

Мике позвонил моему врачу, который сообщил, что это типично, когда после такого вида облучения, которому меня подвергли, у пациентов в мозгу возникают припухлости. Эта припухлость оказывала давление на мой центр в мозгу, отвечающий за логику. Когда Мике говорил: «Посмотри сюда» — и показывал пальцем, я смотрела на его палец. Если бы Мике попросил меня спуститься в подвал и принести бутылку вина и музыкальный диск, то для меня это было бы слишком сложной задачей. Три момента, которые я не могла связать друг с другом. Подвал, вино и музыкальный диск. Не получалось.

Я была вынуждена принимать огромные дозы кортизона для того, чтобы припухлость в мозгу, которая образовалась после облучения, успокоилась. Максимально разрешённая доза препарата — 32 таблетки в день. Берит, маме Мике, было поручено напоминать мне о приёме всех таблеток. У меня так сильно отекло лицо, что я стала на себя вообще не похожа. Раньше меня все узнавали, а теперь меня не узнавал никто.

Можешь вообразить, что я тогда чувствовала?

Главным было не то, что меня не узнавали, а то, что никто не узнавал во мне меня. Ту, которой я была, в том, что было моей жизнью. Каждый раз, когда я смотрела на себя в зеркало, у меня был шок.

Внезапно наступила тишина. Звонки стали раздаваться всё реже и реже. Я чувствовала себя безумно одинокой. Вокруг меня была такая тишина. Будучи раньше в центре событий, теперь я откатилась далеко на периферию.

В период болезни многие из моих друзей куда-то испарились. Они испугались, особенно, когда я распухла и стала выглядеть странно.

Но были и исключения.

Пэр Ларссон, мой лучший друг, всегда оставался на моей стороне. Его действительно заботило то, как я себя чувствую, хотя одновременно с этим он вел себя как прежде, не обращая внимания на то, как меня разнесло. За это я ему буду вечно благодарна.

Мы выходили в город и обедали в ресторане. Когда мы встречали общих знакомых, то те разговаривали только с Пэром, а меня они не узнавали. Это было очень тяжело. Было такое чувство, что меня и вовсе нет.

То же самое произошло, когда мы с Пером Гессле были в Хальмстаде и вышли куда-то поесть. Подходили люди и просили у него автограф. Меня они не видели. Или, если сказать точнее, они не понимали, что я — это я.

Как-то в то жуткое время мы вместе с семействами Гессле и Офверман отправились в отпуск в Майами-Бич.

Я действительно не понимаю, как я собиралась это делать.

Я сидела там, у бассейна, и была вся отёкшая. Чувствовала себя отвратительной, толстой, не имея возможности принимать участия в том, чем занимались или о чём разговаривали другие.

Какого чёрта я здесь делаю, думала я всё время. Все со мною носились, все меня жалели, но было такое ощущение, что никому физически не удавалось быть со мною. Слишком много горя было со мною связано. Кажется, я никогда не чувствовала себя такой одинокой. Иногда ко мне подходила Марика Эрландссон, жена Кларенса, и разговаривала со мною. Она и в правду была очень любезной. И, тем не менее, было ощущение, что у меня больше нет знакомых, ни одного человека, которой бы захотел быть со мной просто потому, что это здорово.

И в отношениях с Мике — перед своими партнёрами нам ведь хочется быть любезными и красивыми. И не выглядеть так отвратительно, как выглядела я. Я не говорила об этом с Мике, но я считала, что мне нужно с ним развестись. Так больше продолжаться не может. Я не ощущала никакой радости жизни, никакой надежды на то, что что-то может измениться к лучшему. Не то, чтобы я много думала о смерти, просто я чувствовала себя толстой и безумно ненавидела кортизон.

Естественно, что разводиться я вообще-то не собиралась. Просто напросто, я очень боялась, что раз я так ужасно выгляжу, то Мике меня бросит. Иногда мне казалось, что с ним трудно общаться. Ему приходилось нести свою ношу из горя и беспокойства, и иногда на этом пути для нас было слишком много горя, слишком много, чтобы быть рядом друг с другом.

Сразу после этого, уже дома в Швеции, произошло нечто, что стало переломным.

Мы находились в больнице в районе Дандерюд по причине того, что мои пальцы рук и моя нога отекли от всех лекарств, которые я была вынуждена принимать. 50 таблеток разного рода, которые нужно было пить согласно определенной схеме.

Поскольку у меня отекли пальцы, очень сильно стали давить кольца. Это произошло стремительно. Помню, что мы очень спешили, забрали Оскара из школы и затем отправились прямиком к ювелиру, чтобы тот помог разрезать и снять кольца.

Каждый раз, когда я говорю об этом, у меня на глаза наворачиваются слёзы. Мое обручальное кольцо, которое я получила от Мике. Наше кольцо. Ювелиру пришлось его распилить и срезать. Следующим шагом должно было бы стать отрезание пальца.

У меня остались части этого кольца, а когда мы праздновали двадцатилетие свадьбы, Мике сделал мне сюрприз и подарил новые кольца. И всё равно. Это было так драматично и ужасно. В этом была какая-то чёрная символика того, что наше с Мике время подошло к концу.

У меня сохранилось ещё одно жуткое воспоминание о том времени.

Нас с Миком пригласили в гости домой к одной паре, с которой мы дружили, на обед, предполагавший ещё и шоу. Там было много приглашённых. После обеда должен был выступать Джо Лаберо с фокусами. Ему в качестве ассистента нужен был кто-то из публики. Он посмотрел на меня и спросил: “Ты, в белом костюме, не хочешь ли выйти сюда?”

Я подошла к нему, он попросил публику поаплодировать, а затем он попросил меня подержать листок бумаги или что-то в этом роде. Пока я выполняла его просьбу, он спросил, как меня зовут. Когда я ответила: “Мари”, — он оторопел. По голосу он понял, что это я. Выглядело так, как будто его окатили ледяной водой.

Я полностью потеряла свою личность. Стала раком. Он стал всем, чем я была. Я ненавидела каждую секунду того времени.

То одиночество, которое я ощущала, было беспредельным, но одновременно с ним я не хотела никого видеть. Сочетать эти крайности не получалось, и я разрывалась между двумя крайностями.

Иногда мне приходилось заставлять себя выходить на улицу. Было такое чувство, что если я этого не сделаю, то я умру в четырёх стенах. Что моя психика этого не выдержит. Марика Эрландссон и Оса Гессле иногда составляли мне компанию, и мы вместе шли обедать. Но, Боже мой, как же таращился народ. Помню, однажды я зашипела на одну тётку: “Дорогуша, хватить глазеть. Я пока ещё не умерла”.

В тот период я вдруг спохватилась, что у меня истёк срок моего удостоверения личности. У меня началась паника! У меня просто должно быть удостоверение личности!

И вправду символично, и это тоже!

Наша няня Ингер отвезла меня в город, чтобы сделать фотографию на удостоверение. Странным образом мне казалось, что я забыла напрочь, как я выгляжу. Что я вместо того, чтобы собственно подумать об этом, решила, что удостоверение личности как раз и покажет мне мое обычное “я”.

Но когда я увидела фотографию, то мне уже больше не хотелось никакого удостоверения личности. Я не хотела, чтобы такая фотография показывала, что я — это я.

Или лучше сказать — до меня не доходило, что человек на фото — это и есть я.

Когда у нас был готов альбом “The Change”, нам на обложку понадобилась картинка. Мне не хотелось появляться на ней с полностью отекшим лицом. Тогда Мике предложил, чтобы я для этого сама нарисовала свой автопортрет. Я так и сделала. А затем я нарисовала портреты некоторых знакомых. Это было так забавно и воодушевляло на продолжение творчества. Такая сильная мотивация на то, чтобы сидеть дома и рисовать карандашом. Это было нечто позитивное, что я могла увидеть в том, что моё лицо отекло — я снова нашла себя в искусстве рисования. Мне это действительно нравилось. Я обожала взять такси и поехать в “Декориму”, а там часами выбирать бумагу и материалы.

Позднее были две выставки в Стокгольме и одна в Гётеборге, и я всё распродала. Эх, когда с турами будет покончено, я смогу заниматься этим. Я иногда очень сильно тоскую по времени, когда можно снова сидеть с бумагой и мелками.

В конце концов я тайком бросила принимать кортизон, не понимая, насколько это опасно. Но я его так ненавидела. Я также пропускала приём лекарств от эпилепсии. Я как будто жила в мире отрицания, в другом мире.

Это привело к тому, что у меня случился эпилептический приступ. Об этом я помню мало, но Мике мне всё рассказал.

Мы находились на вершине горы в местечке Дувед вместе с семьей Кларенса Офвермана. Предполагалось, что там мы устроим пикник. У нас с собой был жареный цыплёнок и бутылка вина. Всю дорогу на подъёме мне было страшно, и возможно, это был тот самый страх, который сигнализирует о начале приступа. Помню, я думала, зачем нам подниматься туда наверх, мне было страшно, и я ненавидела это, памятуя о том, что я не приняла моё лекарство от эпилепсии, как была должна.

Перед приступом Мике заметил, что я перестала вступать в контакт. Он спросил меня, могу ли я назвать свой персональный номер. “Да, хорошо”, — ответила я. Что бы он не спрашивал, я отвечала одно и то же.

— “Да, хорошо”.

— “Как тебя зовут?”

— “Да, хорошо”.

Какой это был ужас для Мике. Он решил, что у меня новая опухоль мозга. Он попытался вызвать туда вертолет скорой помощи, но не получилось. В конце концов, прибыли два врача скорой помощи на лыжах, у них с собой были сани.

В первый раз я очнулась, когда сани спускали с горы, и я думала лишь о том, как вокруг красиво. Я слышала звук скольжения лыж и видела сверкающий на солнце снег и ярко-голубое небо. Как в прекрасном сне. Для меня это стало хорошим воспоминанием.

Но для Мике и детей это было жутко. Они так перепугались. Такие приступы были у меня уже четыре раза. К этому может привести стресс и припухлость в мозгу.

Мике сразу замечает, когда я отключаюсь таким вот образом. Однажды, когда у нас был запланирован обед для Мари и Томаса Ледин, тогда в субботу вечером он заметил, что я отключилась, и вызвал скорую. Когда скорая приехала, я совершенно спокойно сидела в своём кресле. Врачи спросили, как я себя чувствую, и я ответила, что хорошо. Водитель скорой обратился к Мике и поинтересовался, зачем он вызвал скорую, я ведь выглядела вполне себе нормально.

Но когда они спросили меня мой персональный номер, и я ответила, что всё хорошо, они всё поняли. Что бы они у меня не спрашивали, я отвечала, что всё хорошо. Меня забрали в больницу, и я оставалась там двое суток. Это было что-то вроде спазма.

Конечно, сегодня можно говорить, что с моей стороны было безответственным бросать приём кортизона. Что это звучит крайне самонадеянно. Но я ведь так изменилась. Стала кем-то толстым, отвратительным, другим человеком. Я потеряла всю надежду, все жизненные силы.

Я помню, как наступил поворот к лучшему. Это случилось как раз после того, когда мы вернулись домой из той полной страхов поездки в Майами. Тогда Мике сказал мне: “Всё опять будет хорошо”.

Он произнёс это так убедительно, что я смогла в это поверить. Всё опять будет хорошо. Во мне это пробудило какую-то силу. Чувство, когда хочешь взять реванш: “Подождите, черти. Я вам ещё покажу!” Я упала на самое дно, но я приняла решение, что с этого момента с меня хватит.

Есть нечто, что мне очень бы хотелось донести с помощью этой книги. Это призыв к людям заботиться друг о друге. Бояться друг за друга. Я и правда знаю, как это бывает, когда другой человек поворачивается к тебе спиной. И давать надежду тому, кто её потерял. Заставить его поверить в то, что всё опять будет хорошо.

“Nästan ingen trodde på Roxette” “Почти никто не верил в Roxette”

РАССКАЗ МАРИ

ПЕР ГЕССЛЕ И Я во многом отличались, но мы разделяли глубокую любовь к поп-музыке. Например, к таким группам как Monkees и Beatles.

Иногда мы говорили о том, что мы должны сделать что-то вместе, хотя, возможно, в основном шутки ради.

Прежде всего, я помню, когда Том Петти, который был кумиром Пера, в начале восьмидесятых годов спел песню вместе со Стиви Никс из группы Fleetwood Mac под названием “Stop Draggin' My Heart Around”.

После этого мы начали более серьёзно говорить о том, чтобы вместе петь и выступать. Мы также вместе сочинили две песни, “Ingen kan som du” / «Никто не может так, как ты» и “Innan du går, kom tillbaka” / «Вернись, пока ты не ушел». События стали развиваться в бешеном темпе. Обе песни мы написали однажды вечером в доме Пера. Мы вместе сочинили музыку, а тексты песен написал Пер. Летом 1985 года мы отправились в небольшой тур с акустическими гитарами и пели песни вживую. Вместе с Пером и мной были Матс “МП” Перссон и Лассе Линдбум. Мы называли себя Exciting Cheeses. Название пришло, когда Лассе спросили, как бы мы назвали наш коллектив. А в тот момент, он был в продуктовом магазине, он увидел табличку “Spännande ostar” / «Восхитительные сыры».

Генеральный директор EMI Рольф Нюгрен считал, что нам стоит более серьёзно подумать над тем, чтобы сделать что-то совместное. Он считал, что Перу и мне стоило бы попробовать вместе записать песни на английском языке.

Почти никто больше и не думал, что я решусь на эту аферу. Популярность Пера пошла на убыль, а моя, наоборот, взлетела. Так, по крайней мере, выглядело со стороны. Группа Gyllene Tider распалась, когда Андерс Херрлин решил уйти из группы, а сольная карьера Пера стояла на месте. А я, наоборот, имела большой успех со своими сольными пластинками.

Лассе Линдбум был против. Вместе со мной он хотел выпустить собственную пластинку со мной за рубежом. Лассе говаривал: “Ты поёшь также хорошо, как Арета Франклин”. Он и я уже говорили о том, что мы должны настроиться на покорение заграничного рынка ещё задолго до каких-либо мыслей о совместной работе с Пером.

Шель Андерссон из EMI был также против. Ему так нравились мои шведские работы. Он считал, что я могла бы записать песни на английском с Пером, чтобы немного отвлечься, но при этом основной акцент должен был быть именно на шведских песнях.

В целом, многие были настроены скептически. Я была голосом шведского народа, поющим о небе и море.

И стоило ли мне связываться с английской поп-песенкой с какой-то заходящей звездой?

Но я, конечно же, ни капли не колебалась. Я была уверена. Прежде всего, нас привлекали США. Я никогда не была там раньше. Вместе с Пером я всегда хотела отправиться туда и выступать там.

У нас были крепкие дружеские отношения, которые мы создавали в течение нескольких лет, и мы вместе хотели выйти на мировой рынок.

Само название Roxette происходит от названия песни группы Dr. Feelgood. Пер раньше думал, что так могли бы называться Gyllene Tider за рубежом.

А теперь это название стало нашим.

Первая песня, которую мы как Roxette записали, называлась “Neverending Love”. Мы позвали для работы с ней Кларенса Офвермана в качестве продюсера, и с тех пор он им и является. Остальными первоначальными участниками группы были Вернер Мудиггорд на ударных, Томми Кассемар на бас-гитаре, Матс “МП” Перссон на гитаре и Кларенс на клавишных.

Изначально Пер написал “Neverending Love” на шведском для Перниллы Вальгрен. Тогда она называлась “Svarta Glas” (Черные очки). Но она ей не понравилась.

Рольф Нюгрен предложил записать эту песню в два голоса и исполнить её на английском языке. Тогда она стала бы прекрасной. Честно говоря, я не думаю, что эта песня была какой-то особенной. Слишком попсовая, на мой вкус. Но я хотела дать ей шанс. Она довольно быстро стала летним хитом в Швеции в 1986 году, но за рубежом всё шло намного медленнее.

Мы действительно делали от себя всё возможное, чтобы пробиться, чтобы хоть что-то произошло. Мы на всё были согласны для тех, кто из-за рубежа хотя бы немного был в нас заинтересован.

Среди них было несколько странных моментов.

Одна немецкая телевизионная программа под названием Pink искала подмену одним из отказавшихся в ней участвовать исполнителей, и мы запрыгнули в этот отправляющийся для нас поезд с уведомлением за два дня до съёмок. По задумкам сценаристов телепрограммы мы и группа Status Quo должны были выступать на различных рабочих площадках. Нам достался госпиталь. Мы должны были танцевать с пациентами, а это было не так легко, потому что один из пациентов был перевязан, а другой сидел в инвалидной коляске.

К сожалению, эта запись не сохранилась. А поскольку сценарий может показаться таким неправдоподобным, то нужно иметь для этого доказательство. Ричард Парфитт и Фрэнсис Росси из Status Quo танцевали с медсестрами. Пер и я колесили на больничной койке. Мы сидели в наших сценических костюмах среди пациентов и врачей. Когда койка начала катиться, мы спрыгнули с неё и стали петь “Neverending Love”.

Просто бред какой-то. Первые несколько лет мы столько выступали под фонограмму. Не знаю, сколько раз мы стояли и выступали в странных амплуа.

У нас были самые уродливые костюмы в мире.

Когда мы записали видео на песню “Neverending Love”, на мне было чёрное платье из искусственной кожи. Осиная талия с длинным треугольным шлейфом, и с ним я ещё больше напоминала насекомое. Свои волосы я выкрасила в медно-красный цвет и непонятно как подстригла их. Успеха этот образ не сыскал. Но это была моя первая попытка найти новый стиль. Нужно было разрушить мой шведский образ, который был намного более богемным и милым.

Чёрт побери, как же мы тогда выглядели!

С самого начала у нас были разные роли в Roxette. Мне нравился более спокойный, блюзовый и джазовый стиль, в то время как Перу больше нравилась быстрая и попсовая музыка. Смесь двух из нас получилась чем-то особенным. Часть успеха Roxette, как я лично считаю, состоит именно благодаря нашим различиям. Мы создали что-то очень особенное вместе, Пер и я.

С самого начала нашей задумкой было то, что мы вместе должны были писать песни. Но вскоре нам от этой идеи пришлось отказаться. Никто не способен посоперничать с Пером на характер производительности и темпа. Пер сочинял песни так быстро, да ещё и на английском языке, а я к этому совсем не привыкла. Таким образом произошло разделение наших ролей, я была фронтвумен, а Пер сочинял большинство наших песен. В этом были только одни лишь плюсы. Когда мы вместе выступали, проявлялись наши лучшие стороны. Вместе мы стали одной мощной силой.

Для меня всегда было важно, чтобы Roxette не звучал слишком похожим на Gyllene Tider. То есть это не были бы своего рода легкие поп-песни в духе Gyllene Tider.

Первый альбом Roxette назывался “Pearls of passion”. На альбоме есть песня, которая называется “Soul deep”. И с ней кое-что произошло. Казалось, что Пер написал её как раз для меня.

Эта песня стала чем-то особенной. Я помню, как приятно было её петь по-другому. В песне было нечто, что было «моим», и Перу удалось это продемонстрировать. Начиная с неё, Пер стал писать песни, которые идеально подходили моей манере пения. Он стал думать обо мне как о музыкальном инструменте. Он знал, какие ноты звучат хорошо. Каким образом я буду звучать лучше всего.

Когда смотришь видеоклип, который был записан на песню “Soul Deep”, можно заметить, как я полностью раскрепощаюсь. Боже мой. Я в этом клипе пою и стою на высоких каблуках! И поэтому мне пришлось надеть короткое платье. Я просто с ума тогда сошла!

Я танцевала на заоблачно высоких каблуках и давала всем жару. На бэк-вокале были Анне-Ли Рюде, Эфва Аттлинг и Петра Нильсен. Если вы посмотрите эту видеозапись, вы можете себе представить, как сильно мне хотелось владеть сценой, и как же я хотела выступать на ней. Я так устала от шведских страданий. Мне всегда приходилось стоять у какого-то моря и тихо вглядываться вдаль.

Я тосковала по силе и мощи!

Позже Мари Димберг рассказала, что, когда она увидела меня, она поняла, что что-то действительно огромное должно со мной произойти. Во мне проснулась моя театральная сущность. Более степенная Мари Фредрикссон наконец-то покажет когти. Когда я могу играть, как в театре, я оживаю.

Это будет хвастовством утверждать, что знаешь, что ты можешь стать мировым артистом. Но я знала, что во мне живёт настоящая артистка. Но я не могла никому об этом сказать. Никто бы этого не понял. Даже Пер. Но он понимал, что во мне есть желание и энергия, и что мне нужно выплеснуть хоть немного того, что копилось в моей душе.

Внутри меня что-то клокотало, нечто, что я хотела всем показать. Было столько много эмоций, которые я хотела воплотить в творческом плане. Я хотела сделать всё сразу. Ещё когда я была маленькой, во мне тогда уже присутствовал хороший темп. Той, которой я была с Roxette на сцене, всё это шло наружу от меня самой, я просто взрывалась. Я полностью владела всей сценой, прыгала, танцевала.

Но на международном уровне ничего стоящего с альбомом “Pearls of Passion” так и не произошло. Но всё равно нужно было с чего-то начинать.

Когда я записывала свой третий сольный альбом, “Efter stormen” (После шторма), Пер начал сочинять песни для второго альбома Roxette. Если бы песня “Neverending Love” не стала большим хитом в Швеции, Roxette, возможно, никогда бы не выпустил ещё один альбом, и наша с Пером совместная работа на этом бы завершилась.

С этого момента работа начала вестись на двух фронтах.

Не представляю себе, как в те годы я успевала со всем этим справляться. Моя шведская карьера была на самом пике, и одновременно я начала работать в Roxette. Продажи пластинки “Efter stormen”, вышедшей сразу после альбома “Den sjunde vågen”, составляли 250 000 копий. Шель Андерссон из EMI, как я уже говорила ранее, не думал, что мне стоит распыляться. Между двумя такими разными ролями, которые я выполняла, была настоящая конкуренция.

Но внутри меня я не чувствовала никакой конкуренции. Выйти на зарубежный рынок вместе с Roxette — вот, что было моей большой мечтой. Мы даже напечатали футболки с текстом “Сегодня Швеция — завтра целый мир!”. И все над нами смеялись, но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

И затем всё понеслось.

Мы отправились в тур Rock runt riket в 1987 году вместе с Эвой Дальгрен, и группами Orup и Ratata. Мари Димберг пригласила гостей из рекорд-компаний из Германии, Италии и Бельгии. С этого момента на нас стали больше обращать внимание.

Андерс Херрлин стал одним из ключевых факторов, который помог найти то, что впоследствии стало звуком Roxette. После нашего первого сингла Кларенс захотел позвать в группу своих музыкантов. Пелле Альсинг на ударных, и с той поры он работает вместе с нами. Стаффан Астнер играл на гитаре в начале, затем его сменил Йонас Исакссон, а бас-гитарист Томми Кассемар продолжил играть у нас на бас-гитаре.

Когда Пер представил песню “The Look”, я и Кларенс, мы вместе сошлись во мнении, что это самая крутая вещь, которую создал Пер. Это было нечто новое и захватывающее. Когда мы работали над записью песни, мы позвали гитариста Йонаса Исакссона для работы в студии. Он сыграл нам проигрыш из песни группы the Beatles “I Want to Tell You”. Кларенс её услышал, и попросил Йонаса её немного переделать. Этот проигрыш отлично сочетался с песней и стал вступлением песни “The Look”.

Мне действительно очень нравилось такое более жёсткое звучание. Например, когда Пер представил мне песню “Dangerous”, она меня по началу как-то не впечатлила. Мне она тогда показалась слишком милой, немного трусливой даже. Я была настроена весьма скептически, когда Пер предложил исполнять её в туре Rock runt riket, в котором мы на тот момент участвовали. Но сейчас в ретроспективе — это одна из моих самых любимых песен.

Когда в октябре 1988 года вышел альбом “Look Sharp”, то Пер заснял на камеру Кларенса и меня, как мы даём обещание сбрить волосы на своих головах, если продажи не превысят 170 000 копий в Швеции до наступления Рождества, цифру, которую альбому “Pearls of Passion” удалось достичь в течение двух лет.

На всё про всё ушло три недели. И мы остались с волосами.

Наш второй альбом “Look Sharp” очень скоро стал бестселлером здесь у нас на родине.

Я всё больше и больше находила свой собственный стиль. Именно тогда, когда Маттиас Эдваль делал фото со мной для обложки сингла “It Must Have Been Love”, я коротко постриглась и покрасила волосы, чтобы стать блондинкой. Внезапно я почувствовала, что быть блондинкой с короткой стрижкой — это моё.

Я также нашла в себе этот невероятно рокерский стиль. Например, я всегда отлично себя чувствовала в кожаной куртке, кожаных штанах и стильных ботинках.

Но нашей мечтой оставались Соединённые Штаты, которые так тяжело нам давались. Наш звукозаписывающий лейбл в Штатах отказался выпускать “The Look”, мотивируя это тем, что ни одна американская радиостанция никогда не поставит в эфир песню группы из Швеции.

То, что мы в конце концов прорвались на американский рынок, произошло благодаря уже ставшей легендарной истории. Американец по имени Дин Кушман учился по обмену студентами в Буросе и там он купил альбом “Look Sharp”, который он привёз с собой домой. Ему он так сильно нравился, что он оставил пластинку на радиостанции у себя дома в Миннеаполисе, штат Миннесота. Там у них была программа по заявкам слушателей. Каждый мог попросить поставить в эфир свой самый любимый альбом.

Но ничего не произошло — никто не стал ставить этот альбом в эфир. Спустя некоторое время Дин Кушман пришел на радиостанцию и попросил вернуть ему его пластинку. Ди-джей на радио очень заинтересовался и решил-таки поставить в эфир первую песню, которой была “The Look”, чтобы послушать, что же в ней нашёл этот парень.

И, далее, всё вам уже известно. Радиостанция за радиостанцией стали её включать в свой эфир. Написанный Пером дурацкий текст стал звучать на американском континенте:

One, two, three, four

Walking like a man

Hitting like a hammer

She’s a juvenile scam

Never was a quitter

Tasty like a raindrop

She’s got the look

Heavenly bound

Cause heaven’s got a number

When she’s spinning me around

Kissing is a color

Her loving is a wild dog

She’s got the look….

Это сумасшедший и потрясающий текст. Когда Пер сочинял песню, он записал первые слова, которые ему пришли в голову, которые подходили по ритму, просто чтобы что-то петь, когда сочиняешь музыку. Первоначальной идеей было то, что текст будет идти в качестве ритма, а саму песню должна исполнить я и в припеве петь “He's Got the Look”.

Но затем Пер посчитал, что бессмысленный текст звучит очень круто, что он решил его оставить. А мне показалось, что ему эта песня намного больше, чем мне, подходила, и поэтому он её и исполнил.

И после этого она стала взбираться на вершину хит-парада.

Я никогда не забуду, как “The Look” сразу же заняла пятидесятое место в хит-параде Billboard в США. Просто быть в чартах в Штатах! Когда же “The Look” стала номером один в Соединенных Штатах Америки, Пер находился у себя дома в Хальмстаде, а я в Стокгольме. Я отмечала это событие в Café Opera, вместе с нами тогда был Бьёрн Скифс, у которого тоже был хит номер один в США “Hooked on a Feeling”.

Когда мы внезапно отправились в Нью-Йорк на съёмки клипа “The Look”, со мной был только мой паспорт. Режиссер Питер Хиз хотел, чтобы Пер и я выглядели как международные звёзды в видеоклипе. Огромное внимание ко мне было приковано потому, что в конце видеоролика я сидела на унитазе и пела. Я была одета, а крышка унитаза спущена, но это выглядело шокирующее. В английской прессе даже появился заголовок “She's Got the Loo” (У неё есть унитаз).

Для такой театральной личности как я, запись видеоклипов было настоящей мечтой. Нам удалось поработать со столькими удивительными режиссёрами и сделать невероятные видеозаписи.

С того момента всё и пошло в гору. Четыре раза мы были номером один в США. Просто невероятно. Кто бы мог просто позволить себе представить такое?

Наш второй хит номер один вышел в 1989 году, и это была песня “Listen To Your Heart”. Пер написал её после разговора со своим другом, у которого на тот момент были проблемы в семье. Пер посоветовал своему другу просто прислушаться к своему сердцу. Видеоклип бы снят на руинах замка в Боргхольме. Именно американцы хотели, чтобы мы там были. Они летали на вертолёте и снимали нас, пока мы выступали на сцене для большой аудитории. У всех в толпе в руках горели зажигалки. Я была в коротком чёрном платье и выступала босиком. Выглядело это очень чувственно.

Нашим третьим хитом номер один в США стала песня “It Must Have Been Love”. Мы её изначально записали в качестве рождественского сингла в 1987 году под названием “It Must Have Been Love (Christmas for the Broken-Hearted)”. Голливуд попросил Пера, смог бы он написать песню для кинофильма, который они тогда снимали. Фильм был о непритязательном парне, который знакомится с девушкой, с участием Ричарда Гира и относительно малоизвестной Джулией Робертс. Пер сказал, что у него нет времени, чтобы сочинить что-то новое, но он отправил этот рождественский сингл. Режиссёр фильма Гарри Маршалл после её прослушивания загорелся. Но текст песни пришлось немного подправить, чтобы он подходил по тематике фильма. Это никак не могла быть рождественская песня. Ради этой песни был слегка изменён даже сюжет фильма. И эта песня стала ключевой песней фильма “Красотка” с участием Ричарда Гира и Джулии Робертс.

Мы тогда и представить себе такого не могли, что фильм станет одним из самых популярных фильмов во всём мире.

“Joyride” стал четвёртым номером один в США. Припев “Hello, you fool, I love you” пришел на ум Перу, когда Оса оставила ему дома на кухонном столе записку со словами: “Hej din tok, jag älskar dig.”/“Привет, дурачок, я люблю тебя”. Видео на эту песню мы записывали в пустыне в окрестностях Лос-Анджелеса. Мы с Пером сидим на красном Феррари и играем на гитарах. Больше всего из этого мне запомнилось то, что было невыносимо жарко и что американцы, с которыми мы работали, были жутко профессиональны.

Наши песни в США знают. Но мы с Пером никогда не были там настолько известны как артисты так, как в остальном мире. И это немного обидно.

А в целом, успех Roxette по всему миру можно сравнить с эффектом разорвавшейся бомбы.

Песни “The Look” и “Joyride” находились на первой строчке в хит-парадах одновременно в 26 странах.

Потекли деньги, и на них я приобрела квартиру, занимавшую весь этаж на улице Вэстманнагатан. Чудесную трёшку с лоджией. Она стала моей первой собственной квартирой, которую я смогла обставить всю сама. И ещё я всегда мечтала о рояле. Я бы купила его, сколько бы он ни стоил. Эта мечта осуществилась, когда я жила в Васастане. Приобретенный мною рояль был марки Bösendorfer. Никогда не забуду, когда мне его привезли. Он же огромный! Потребовалось целых четыре человека, чтобы занести его.

Я до сих пор счастлива, что у меня есть этот рояль, и я часто думаю об этом, когда сижу за ним здесь дома в Юршхольме. Вся наша семья любит сидеть здесь и играть на нём.

Моя гордость от того, что я поп-звезда, была безграничной. Мировая звезда. И это стало моей работой. Когда я была маленькой, я едва могла об этом мечтать. Я знаю, что мы с Пером на сцене могли посмотреть в глаза друг другу и почувствовать головокружение от успеха.

— “Мы стали знаменитыми”, — иногда говорил Пер. И я могла с ним только согласиться. Да, теперь мы знамениты. Мы лишь на мгновение задерживали взгляд друг на друге, и это казалось просто невероятным.

Как нам это удалось?

Тот мир, в котором мы с Пером и группой очутились, невозможно описать. Это было триумфальное шествие, которому не было равного. Огромные, битком заполненные зрителями арены, одна страна за другой. Германия, Голландия, Австралия, Россия, мы гастролировали в более чем 40 странах по всему миру.

Мне нравилось придумывать какие-нибудь театральные эффекты для сцены. Например, во время турне в поддержку альбома Look Sharp я выходила в чёрном парике с волосами средней длины. А после исполнения одной песни я его с себя срывала и оставалась привычной для себя блондинкой с короткими волосами. Вот это была жизнь! Всё это происходило ещё до появления интернета, так что каждый раз это вызывало одинаковое удивление.

Тур в поддержку альбома Joyride произвел эффект разорвавшейся бомбы и даже более того. Истерия всё нарастала и нарастала. Это очень странно, когда всё происходит так резко и внезапно. Внезапно ты становишься мировой звездой, но одновременно ты остаешься тем, кем был.

Я была такой амбициозной. Я везде занимала собой всю сцену. Это было волшебное время. Многие считали, что я — это и есть Roxette. Что это было моё собственное сценическое имя. Мне действительно удалось попасть в центр внимания.

Интересно, что я никогда в жизни не боялась сцены. В своей жизни я могла многого бояться, но только ни того, что касается нахождения на сцене и пения. Казалось, что я только того и ждала, чтобы получить возможность выступать на огромной сцене. Не знаю, где была вся эта сила раньше. Как шведская артистка, я больше была интровертом и более вдумчивой. Но здесь! Господи, Боже мой!

Когда я стояла на сцене, я чувствовала силу в себе самой. Оскар отыскал старое видео, которое я не смотрела много лет. Там видно, какое это было сумасшедшее притяжение, и как я владела публикой, когда я носилась вперёд и назад по сцене.

Roxette — это группа позитивного настроения. Вокруг нас нет никаких скандалов, а публика при виде нас почти всегда приходит в хорошее расположение духа. Нам всегда хотелось передавать людям позитивную энергетику. Если нас спросят о том, какое послание миру мы несем через то, что мы делаем, то ответ будет таков — позитивная энергия. Есть те, кто критиковал нас за то, что мы, к примеру, выступали в Китае. Но мы всегда говорили, что мы вне политики и что мы играем для народа. И что мы верим, что мы излучаем тепло и радость. У нас было ощущение, что мы делаем нечто важное для тамошних людей и их культуры. И не было никаких преград для любви и радости, которые мы получали в ответ.

В месте проведения концерта кто-то развесил плакат с надписью “One World One Unity”. И тогда это приняло политический оттенок. Из западных артистов, мне кажется, только Wham выступали в Китае, тогда как, к примеру, Rolling Stones и другие популярные группы получили отказ.

Власти только лишь захотели наложить цензуру на строчку “making love” из нашей песни. Но я этого никогда не делала. Похоже, что никто об этом и не подумал.

Никого из членов группы нельзя было назвать тяжёлым по характеру или неприятным. Мы хотели распространять позитив и добро, в том числе и таким вот способом.

Но однажды я всё же решила поиграть в поп-звезду. Дело было в Цюрихе. Я жила на самом верхнем этаже роскошного люксового отеля. Ко мне в гости заглянул мой друг Пэр Ларссон, который тоже был там. Мы не могли выйти из отеля, чтобы отобедать, и потому решили заказать еду в номер. Тарелки с нашей едой были накрыты большими металлическими крышками. И вдруг в меня вселился бес.

— “Сейчас я покажу, что я — рок-звезда”, — говорю я Пэру и открываю окно. Сначала я внимательно смотрю, не стоит ли кто внизу. А потом бросаю серебристые крышки через окно, да так, что они с грохотом обрушиваются на тротуар. А тут у меня начинается эйфория — я осмелилась, я осмелилась!

Пэр тогда сказал: “Правильно, Мари. Покажи им, где должен стоять шкаф”. И мы просмеялись весь вечер.

Как артистка Мари Фредрикссон в то время я могла себе позволить быть тщеславной. Я никого не боялась. Моё отношение можно было описать как «Не учите меня, я сама знаю!». Мне кажется, что и это тоже связано с моим детством.

Были моменты, когда я действительно переходила границы. Как раз, когда мы повстречались с Мике, нам нужно было лететь авиакомпанией Air France из Парижа в Сан-Паулу. Это было в то время, когда я повсюду разгуливала в кожаных штанах и солнцезащитных очках и подписывала автографы на эскалаторах в аэропортах. Когда нам надо было получать посадочные талоны, забарахлил билетный автомат. Само собой, мы летели первым классом. Место Мике оказалось не возле меня, а вместо него сидел неизвестный мужчина. Стюардесса сказала, чтобы я посидела рядом с ним, пока мы не взлетим, а потом можно будет поменяться местами. Но я отказалась. Я должна сидеть рядом с Мике, точка, и всё! В конце концов к нам из кабины лётчиков на верхнюю палубу поднялся пилот. Он сказал, что он в самолете — самый главный. Или я сажусь на место, или я должна буду покинуть самолёт.

И тогда я сказала нечто в первый, и, возможно, в последний раз в жизни: “Вы знаете, кто я?”

Он ответил, что знает, но что, в любом случае, он должен поднять самолёт в небо. Так что я должна решить: сесть на место или выйти.

Я была настолько влюблена и оставалась тверда как кремень. Я стояла и отказывалась двигаться с места.

И тут ситуацию разрядил администратор тура Тур “Тоссе” Нильсен, причём сделал он это за три секунды. Он просто спросил мужчину рядом со мной, не мог бы тот пересесть. И это получилось у него с невероятной легкостью.

Уфф, когда я вспоминаю об этом, мне становится стыдно. И тем не менее — было классно иной раз нарушать границы дозволенного. Весь остаток пути лётный персонал стоял в очереди за автографами.

Путешествия на самолете вместе с Roxette иногда могли стать довольно драматическими. Когда мы летели из Буэнос-Айреса в Асунсьон в Парагвае, мы попали в опасный сезон тропических дождей. Сверкала молния и громыхал гром, и, чтобы заглушить страх, все пили как сумасшедшие. Внезапно молния ударила в самолет, и всё стало абсолютно чёрным, как от удара электрическим током. Когда, наконец, нам удалось приземлиться, то через каких-то 30 секунд непогода обрушилась и на аэропорт. Было ощущение, как будто небеса разверзлись. Когда мы добрались до зала прилёта, бледные и нетрезвые, там стояла съёмочная команда и ждала нас. Они протянули микрофон нам с Пером, и спросили, что мы думаем об Улофе Пальме.

Дать хороший ответ всегда непросто. Как и тогда, когда нам едва удавалось говорить вообще. Или в другой раз, когда мы летели из Лондона в Токио и чувствовали себя смертельно усталыми, а они любой ценой хотели взять у нас интервью. И единственным вопросом, который они собирались задать, был вопрос о том, что если бы мы были деревьями, то какими бы деревьями конкретно. Пер ответил, что рождественской елью, а я не припомню, смогла ли я вообще дать хоть какой-то ответ.

Жизнь странная, когда ты на гастролях.

Во время тура в поддержку альбома Joyride нас не было дома целый год с совсем небольшими паузами, которые мы проводили дома. Мы, в принципе, были заперты в номерах отелей. Я не могла выйти на улицу, слишком много фанатов, которые хотели разорвать меня на части и чего-то от меня хотели. Нам пришлось постоянно иметь возле себя несколько охранников. И так было по всему миру. Но когда гастроли заканчивались, становилось пусто. Дома в Швеции я жила сама по себе в своей квартире на Вэстманнагатан. Будучи вдали от дома, я по нему тосковала, а когда я возвращалась домой, мне хотелось снова в дорогу. На сцене царили мир и веселье. А вот жизнь вне сцены как раз и была тяжёлой.

Во время того тура мне было невыносимо одиноко. Часто, сидя в гриме после концерта, я начинала плакать. От усталости, от одиночества, от растерянности. Пер довольно рано встретил Осу, и брал её с собой, когда мы куда-нибудь отправлялись. Конечно, были остальные члены группы, но мне не хватало кого-то очень близкого. Музыка ведь так переплетена с любовью. У меня несколько раз были отношения, но ни одни из них не продлились долго.

Я стояла на сцене или в студии и пела о любви, которой мне самой так не хватало. Для меня это было самым тяжёлым. Другие члены группы могли уйти со сцены и находиться в своём личном пространстве. Мы с Пером такой возможности не имели. Это нас постоянно преследовало, нас всё время узнавали. Это была как маска, которую ты не можешь снять.

Иногда я звонила домой маме, но нам было сложно нормально поговорить. Она не всегда понимала, где я нахожусь. До неё это не доходило. Её всё это, скорее, не особенно и впечатляло. США? Угу... И начинала рассказывать о чём-нибудь, что произошло в Эстра-Юнгби.

Чаще всего я звонила Тине. Сидела одна в номере отеля, с бокалом вина и разговаривала с ней по телефону. Можешь себе представить, какие были счета за телефонные разговоры. Но то, что я могла это делать, так много значило для меня.

Возвращаться домой в свою пустую и пыльную квартиру после гастролей — это одно из самых тоскливых чувств, которые только можно испытывать. Хочется опять в дорогу. Расслабиться и остаться не получается. А все эти поездки отнимали у меня много сил. У меня началась депрессия. В конце концов, мне стало казаться, что во всём мире нет места, где мне было бы хорошо, где я могла бы ощутить гармонию и чувствовать себя дома.

Как будто у меня было два “я”. Одно “я” — это женщина на сцене, с фантастической верой в себя и которая никогда и ничего не боялась.

Женщина вне сцены, напротив, всегда в себе сомневалась. Я знаю, что отсутствие веры в себя и низкая самооценка — это не одно и то же. Как у человека, занятого своей профессией, у меня была огромная вера в себя. Я всегда знала, что я могу петь. Я всегда любила сцену и могла себя на ней выразить. Своей ролью артистки и певицы я владела всё более и более уверенно.

Но ведь человек вне сцены представляет собой нечто иное, чем полный амбиций артист. Пока я не встретила Мике, я чувствовала всё большую растерянность и всё больше сомневалась в самой себе. Чем больше людей окружало меня на гастролях, тем более одинокой чувствовала я себя в номере отеля.

Когда мы были где-то в поездках, то там всегда было много алкоголя. “А теперь пропустим по рюмочке”, как говорится. Я и вправду много пила. Стресс, одиночество, праздник, сильные чувства вообще. И как-то очень легко этого стало слишком много. Если бы я не заболела, у меня могли бы начаться проблемы с алкоголем. На гастролях алкоголь был всегда.

Жизнь, которой я жила, была экстремальной, но когда я говорю, что была несчастна, то речь, собственно, не идёт о жизни на гастролях. Низкая самооценка появилась у меня ещё в детстве, и связана она со смертью Анны-Лизы. С того времени у меня оставалась боль, с которой справится у меня не получалось, которую я всё время в себе носила. У меня не было никакого желания перемалывать это снова и снова, как я выражалась. Зато предпочитала что-то вроде: “Юхуу, лучше давайте пропустим по рюмочке”.

Я не хотела останавливаться. Я не решалась остановиться. И мы с трудом за всем этим поспевали, настолько быстро у нас получилось стать известными за границей. Мы так много ездили по миру, что однажды я уснула во время одного интервью в Японии. Вместо меня на вопросы пришлось отвечать Мари Димберг. Мы совершенно выдыхались ещё из-за всех этих разниц во времени. На гастролях бывает ещё много свободного времени. Иногда я брала с собой друзей. Дома ты полностью выпадаешь из общественной жизни, и поэтому было чудесно, когда можно было иметь рядом друга.

Как-то, когда Пэр Ларссон навестил меня в Сиднее, он жил в моем люксе. Однажды мы сидели в номере, просто отдыхали и болтали. Внезапно пошел ливень, и я как-то машинально сказала: “Господи, я ведь забыла занести в дом мебель с лоджии”.

Пэр до сих пор иногда шутит со мной по этому поводу. Что я подумала о мебели с лоджии, которая стояла у меня дома в Швеции, потому что шёл дождь в Сиднее. Но так могло быть. Я могла настолько запутаться со всеми этими поездками, что я и не знала, где мой дом.

Одной из самых позитивных сторон, связанных с тем, что я зарабатывала много денег, было то, что я могла приглашать и помогать тем, кого я люблю. Особенно членам своей семьи. Мама могла рассчитывать на дополнительную помощь, когда речь шла о борьбе с проявлениями болезни Паркинсона, которой она страдала. Кто-нибудь из сестёр или брат могли поставить себе новые зубные коронки или просто могли рассчитывать на помощь, когда им было тяжело. Для меня кое-что значило то, что я имела возможность помогать своим родственникам, ведь мы знаем, что такое бедность. Тогда и вправду хочется поделиться с ближним, если есть такая возможность.

Как-то в другой раз я пригласила с собой в Калифорнию Эфву Аттлинг. У неё как раз тогда появился ребёнок, и ей хотелось выйти из дому и сменить обстановку. Ту поездку она получила от меня в качестве подарка на сорокалетие.

Путешествие получилось очень весёлым. Эфва и я. Но однажды она меня достала, и об этом она напомнила мне на днях.

Это было, когда мы заказали завтрак в номер, и Эфва начала ныть, что бекон подгоревший. И тут я взорвалась. Тогда мы добрались до Сан-Франциско. Здесь мы заказываем самый роскошный в мире завтрак в номер прекрасной гостиницы, а она сидит и жалуется на подгоревший бекон.

Но, в общем и целом, было очень здорово иметь возможность пригласить с собой в поездку кого-то, кто мне нравится. Таким образом я могла поддерживать на плаву свою личную жизнь, даже несмотря на то, что меня никогда не было дома.

Сразу после того, как я встретила Мике, Roxette отправился в Южную Америку. Тогда я была счастлива и влюблена, а жизнь на гастролях больше не была одинокой. У меня, как у артистки, появилось второе дыхание. А от того, как нас встретила тамошняя публика, просто кружилась голова.

Когда мы прилетели туда в первый раз, у меня был шок. Вся эта суматоха давала необычайную веру в себя, но было также немного жутко. Эти люди хотели слишком многого, так что мы начали бояться. У нас было несколько охранников, так что всё прошло хорошо, но иногда было просто невыносимо. Фанаты стучали по стеклам автомобиля и хотели до нас добраться. И всё равно я считаю, что мы с Пером смогли справиться со всем этим сумасшествием. Мы оба родились в сельской местности и очень близки к народу.

Знаешь, какое самое счастливое мгновение на сцене? Это как раз тогда, когда ты делаешь на неё первый шаг и слышишь реакцию публики.

А теперь представь, я стою на сцене, например, в Сан-Паулу, и изо всей силы кричу в направлении 60 000 человек публики: “Вы готовы?”

И шестьдесят тысяч голосов оглушительно кричат мне в ответ:

— “ДАААААА!”

Я вся внутри содрогаюсь, стоит мне об этом вспомнить. Наш южноамериканский тур начался 20 апреля 1992 года в Монтевидео, где наш ждали 23 000 экзальтированных фанатов. Затем мы побывали в Буэнос-Айресе и отыграли перед 50 000 человек. А на следующий вечер снова, и людей было столько же. Там в Южной Америке мы дали одиннадцать концертов, что превзошло все наши ожидания.

Одновременно, в то же самое время, успехи Roxette начали немного страшить. К примеру, в Рио-де-Жанейро собралось 100 000 человек публики. На пути к концертной арене один человек погиб. Было ощущение, что мы не контролируем эти масштабы.

Мы с Пером по-разному относились к успеху. Он всегда стремится вперёд, после одного успеха он хочет ещё. Если успех большой, то ему надо сделать ещё лучше. Собственно, Пер сам намного больше, чем поп-звезда. Он всё и всегда знает о том, кто на каком месте в чартах, и ему известны все цифры продаж, и ещё ему кажется абсолютно естественным, что на улице будет стоять ожидающая его толпа фанатов.

У Пера был очень высокий темп. У него, к примеру, никогда не было проблем с тем, чтобы дать интервью. Я это просто ненавидела. Для меня это было пыткой.

В те годы я получала огромное количество очень привлекательных предложений. Питер Сетера из Чикаго, который тогда только что выпустил хит “Glory of Love”, интересовался, не хотела бы я спеть с ним дуэтом. Точно также Ричард Маркс, у которого был хит “Right Here Waiting”, много раз обращался ко мне с предложениями сотрудничества. Но я отказывалась. У меня не хватало сил, не получалось, и мне не хотелось лишний раз куда-то ехать. Сейчас это может показаться странным, но в моей жизни было слишком много стресса. У меня не получалось успевать и тут, и там.

Но когда ко мне обратился Фрэнк Синатра, я не только была крайне польщена, но и сильно заинтересовалась. У него в планах было выпустить диск, где он бы пел дуэтом с разными певицами.

Помню, мы тогда находились в своём летнем доме в Хавердале. Почтальон доставил пакет с кассетами, где были три разные песни, из которых мне предлагалось выбрать. Юсефин тогда было чуть больше года. Мы проиграли песни в гостиной, и я остановилась на той, которая называлась “My Funny Valentine”. Когда мы пошли на кухню, чтобы организовать завтрак, Юсефин оставалась в гостиной. А когда мы вернулись, она уже сидела в море из вытянутой кассетной ленты. Ту картинку я не забуду никогда.

Да, это я бы с удовольствием сделала, но тот проект так и не осуществился. Вместо этого Синатра записал пластинку с американскими певицами, поющими в стиле кантри.

Но есть одна вещь, о которой я действительно сожалению, что не сделала этого. Перед Олимпийскими Играми в Барселоне в 1992 году я получила предложение спеть дуэтом с Пласидо Доминго. Но я жила в таком стрессе. Я знала, что это снова будет означать поездки, и будет отнимать много сил. Я физически не могла принимать все предложения. Но я очень сожалею об этом. Если посмотреть на это с сегодняшней точки зрения, то мне хотелось бы это сделать, но, увы....

Вплоть до альбома “Joyride”, я наравне с Пером была вовлечена в работу над пластинками Roxette. Он, Кларенс, Андерс Херрлин и я, мы все вместе делали аранжировки, тестировали и оценивали их. Работа проходила в высшей степени креативно. Но потом инициатива всё больше стала переходить к Перу и Кларенсу.

Главным образом это было связано с тем, что у меня появилась семья. В начале мне казалось, что Пер не совсем понимал, как можно хотеть немного снизить темп, просто потому, что у тебя появился ребёнок. Пер всё время хотел идти дальше, открывать всё новые горизонты. Наш пятый альбом “Crash! Boom! Bang!” вышел в 1994 году. Мы записывали его на Капри, когда Юсефин была ещё совсем крошечной. Ещё помню, что песня “Sleeping in My Car” попала в альбом в самый последний момент.

Из группы кроме меня в то время только у Пелле Альсинга был ребёнок. Все собрались у меня, и мы разговаривали на тему нового тура. Никто не понимал, как у меня могут быть иные приоритеты. Все считали, что мы должны снова заработать в полную силу.

Понимание пришло позже, когда у них у самих появились дети.

Тем не менее, когда вопрос с новым туром был решён, я с нетерпением стала ждать его. Я прилагала много усилий, чтобы снова прийти в хорошую физическую форму. Я занималась плаванием и бегом. А потом мы дали 81 концерт на четырёх континентах.

Когда в 1996 году родился Оскар, мы взяли паузу с Roxette. И это было чудесно. Тогда у меня вышла моя сольная пластинка “I en tid som vår”, а песня “Tro” стала хитом.

Пауза с Roxette продлилась до 1998 года, когда мы в Марбелье записали свой шестой альбом, “Have a Nice Day”.

Мы всей группой с января по апрель жили в одном поместье в окрестностях Марбельи. У многих тогда уже были дети, и они взяли их с собой. С нами была Марика Эрландссон. Её с Кларенсом дочери Элле тогда едва исполнился один год. Оскар был чуть постарше.

Мы начали сотрудничать с новым продюсером, которого звали Майкл Илберт. Раньше он работал с Gyllene Tider и Brainpool, группой, которая какое-то время работала на разогреве у Roxette.

Пер считал, что у него талант извлекать хороший гитарный звук. Это было время гранжа, и это также в какой-то степени наложило отпечаток и на Roxette.

Я попала к нему под пяту. Он был чрезмерно самоуправным и сильным, и он общался исключительно с Пером и Кларенсом. Со мной он обращался так, что в конце концов я начинала плакать. Илберт говорил, что во время записи я должна перепевать песню снова и снова, а Пер и Кларенс не замечали того, что происходило. Того, что он меня ломал. Что бы я ни делала, всё это никуда не годилось. Вместо того, чтобы ощущать уверенность и радость от пения, я растеряла всю веру в себя.

Итак, это были Пер, Кларенс и Майкл Илберт, три мужчины, и я. Я всё сильнее ощущала себя лишней. Всё решали мужчины, а моё мнение никого не интересовало. У меня начал пропадать интерес. Всё заканчивалось тем, что я просто оттуда уходила.

Когда мы записывали “Room Service”, альбом, который вышел в 2001 году, мне в действительности всё это было не особенно интересно. К примеру, я помню, как однажды мне предстояло записать вокал в песне “Milk and Toast and Honey”. Я приехала в студию на такси и попросила таксиста подождать за дверью, пока я не закончу с пением, чтобы мне не пришлось пробыть в студии ни секундой дольше необходимого. Это многое говорит о той атмосфере, которая там царила.

Собственно, нельзя сказать, что с Roxette что-то было не так. Просто у нас были разные точки зрения. Мы были близки, но могли и сильно расходиться во мнениях и чувствовать необходимость время от времени побыть какое-то время порознь.

Помню, как я сильно разозлилась, когда мы записывали “Dressed for Success”. Пер и Кларенс ныли и долбили мне одно и то же, и, скорее всего, именно это и вывело меня из себя. Я никак не могла взять в толк, чего они от меня хотели. Я заорала на них, чтобы они заткнулись, и, злая как чёрт, просто вошла в студию и записала песню с первого раза.

Все согласились, что получилось офигительно.

Мы с Пером создавали Roxette кирпичик по кирпичику, и ещё нам было безумно весело в тот период. Разве можно такое забыть? Чёрт, как же нам было здорово вместе! Лучшее, что есть в Пере — это его чувство юмора.

Но в то время я чувствовала себя уставшей от всего на свете. Когда я перечитываю свои дневники, которые я вела в 2000-м или в 2001 году, то вижу, что один концерт за другим я оценивала как неудавшиеся. В 2000 году в Сиэтле я написала: “Как долго у меня ещё хватит сил этим заниматься?”

Казалось, что мы застопорились. Возможно, что уже тогда у меня начала появляться опухоль мозга. Я не хотела ничего, что было связано с Roxette.

Как раз перед тем, как я заболела, мы с Пером пришли к решению взять паузу с Roxette. Я предложила созвать встречу, Пер меня поддержал, так что в этом ничего такого не было, и это не означало разрыва. Казалось, что и Пер почувствовал облегчение. Нам нужно было на какое-то время разбежаться. Мы решили поучаствовать в Night of the Proms, а затем взять тайм-аут. Мероприятие Night of the Proms должно было стать своего рода финалом.

Но этого так и не произошло. Потому что я заболела.

Djursholm i januari 2015 Юршхольм, январь 2015 года

ФОТОГРАФИИ ИЗ ПРОШЛОГО

НОГА, НОГА.

Как только мы встречаемся, мы начинаем говорить о ноге. Беспокойство, которое ощущает Мари перед предстоящим туром по Новой Зеландии и Австралии, снова и снова связано с ногой и то, как она подворачивается. Перед концертами в России помогали уколы ботокса. Повезёт ли на этот раз?

Мари становится всё тяжелее и тяжелее ходить. Она по-особенному переносит трудности своей жизни, смешивая печаль и восклицания «Чёрт возьми!». Сомнения и слёзы. Несмотря ни на что, выдвинутый вперёд подбородок и надежда, надежда….

Если бы только не эта нога, стопу сводит судорогой, и она подворачивается. Как было бы здорово отправиться в тур! Сейчас Мари передвигается с большим трудом. Медленно, и при этом ей приходится опираться на стену. Дома она точно знает, где что стоит, и поэтому там ей намного проще в любом отношении.

Сегодня мы будем отбирать фотографии. Мари и Мике как раз наводят порядок в комнате, которую они называют офисом. Там друг напротив друга стоят два письменных стола, а вокруг — книжные полки.

Стоя я рассматриваю полки, на которых теснятся Rockbjörnar, Grammis, MTVAwards и прочие призовые статуэтки.

— “Видишь, как много призов? У меня целый склад с золотыми дисками. Всё здесь не помещаются, иначе ничего другого не возможно было бы увидеть. Естественно, что каждый раз, получая золотой диск, я очень радовалась, но иногда это было уже чересчур. Не знаю, сколько таких фотографий было сделано, на которых мы стоим и машем рукой рядом с директором какой-нибудь звукозаписывающей фирмы в какой-нибудь точке мира. Нам пришлось арендовать склад, чтобы всё это где-то сложить”.

Мари, как бы защищаясь, машет рукой. Но затем вдруг поворачивается, и я вижу её улыбку.

— “Надеюсь, ты понимаешь, как я рада и как я горжусь этим? Ты должна это написать. Я счастлива и горжусь. Именно так”.

Когда мы достаём объемные коробки с фотографиями, имеющими отношение к Roxette, то зачастую глаз отмечает такие фото, на которых стоят радостные Мари и Пер, в руках у них золотой диск, а рядом — представители иностранных звукозаписывающих фирм с ужасно довольными лицами. Когда нужно сказать, где была снята та или иная фотография, Мари иногда колеблется. Может, в Германии. Или в Англии. Иногда она уверена, иногда не совсем.

И это легко понять.

Легко потеряться среди всех этих фотографий. Их так много. Коробка за коробкой, сценические фото, рекламные, фото со съёмок видеоклипов. Наша цель — отобрать фотографии, которые войдут в книгу. Это одновременно и увлекательно, и весело.

— “Ах, ты здесь такая красивая, Мари!”

— “А здесь ты выглядишь супердерзко!"

— “Какая классная куртка!”

— “Какой прыжок!”

В ответ на мои восторженные возгласы Мари улыбается. Фотография за фотографией. Она выглядит гордой, но в её взгляде проскальзывает ещё и большая печаль.

Она говорит, что вспоминает о промчавшемся прошлом с очень противоречивыми чувствами. Конечно же, с огромной радостью и гордостью. Но, ведь, и боль невозможно отбросить в сторону. Она там, близко, постоянно. Подумать, на что она когда-то была способна. Из артистки, которая двигалась по сцене из одного угла в другой, зажигая десятки тысяч кричащих фанатов, она стала той, которая не уверена, сможет ли она простоять в течение всего концерта.

— “Знаешь, что, несмотря на всё, придает мне силы?” — спрашивает Мари. — «Фанаты. Они всегда были на моей стороне. Они до сих пор со мной. Они уже обзавелись семьями, но они всё равно приезжают. Они такие классные. Такие приветливые. Посмотри сюда”.

Мари подходит к письменному столу и показывает вставленный в рамку список фанатов, которые, когда она заболела, запустили молитвенную цепочку по всему миру.

Мари вытирает слёзы и показывает ещё кое-что. Русская матрёшка в её образе. Потом она достает альбом, который фанаты сделали из концертных фотографий, прислали ей.

— “На протяжении многих лет я получаю столько подарков! И невероятное количество цветов, писем и открыток”.

И ещё фанаты знают всё, что связано с Мари и Roxette. Когда я задаю вопрос о щербинке между передними зубами, когда же именно она исчезла, Мари смущается, а затем спонтанно отвечает, что не помнит, но что я могу спросить об этом у фанатов. Они следят за этим лучше неё.

Самой ей кажется, что это произошло тысячу лет назад. Решение убрать эту щербинку она приняла давно, она решила избавиться от неё, когда будет возможность и время. И это случилось в один прекрасный день во времена Roxette.

— “Эту щель нужно было убрать. Так было лучше. Многие пытались меня убедить оставить её. Утверждали, что она была очаровательная, милая и придавала мне индивидуальности. Но я её всегда ненавидела. Когда я была маленькой, меня из-за нее дразнили. В школе меня дразнили “Щербинкой”. Было бы здорово от неё избавиться. Я не сомневалась ни секунды, кто бы что не говорил. Очаровательная и милая, ага, как бы не так. Какое счастье, что теперь у меня её нет”.

Отбирать фотографии для книги — не такое уж простое занятие. Только не тогда, когда их так много. Многие из фото сделаны на съёмках видеоклипов. На одной Мари сидит на кровати, а Йонас Окерлунд подвешивает сверху камеру.

—“Йонас Окерлунд так много значит для меня и для Roxette. Он — режиссёр большого количества наших видеоклипов. Эта фотография была сделана к видео на песню “Wish I Could Fly”. У него получился рассказ о чувстве, которое возникает, когда ты просыпаешься среди ночи. Как фантазии одного человека могут принять крайне странные и причудливые формы. Он придумал такие захватывающие картинки, чтобы добиться нужного ему ощущения. Я лежу в кровати на чёрной простыне и пою”.

Я рассказываю Мари об одной фанатке, которая недавно ко мне обратилась. Паула, так её зовут, написала, что она в душе так рада тому, что Мари собирается рассказать о своей жизни с помощью книги, поскольку Мари всегда так защищала от посторонних свою личную жизнь и жизнь своей семьи.

Что она всегда была закрытой. Частично это связано с тем, что она никогда не любила интервью, так считает Мари. Она всегда чувствовала себя неуютно в таких ситуациях. Да и пресса иногда вела себя слишком жёстко.

— “Я была вынуждена”, — говорит Мари. — “Когда Roxette был на пике своей популярности, это могло и правду стать чересчур".

Особенно в общественных местах так важно ощущать своё право на приватность. Во время болезни, когда можно было почувствовать так, как будто за тобой следят и разглядывают, где бы ты не очутился. Как и в других случаях, к примеру, когда Юсефин едва исполнилось два месяца, и она подхватила респираторный вирус. Было довольно опасно для Мари и Мике, когда им приходилось оставаться с нею в больнице.

— “Дверь в нашу палату была со стеклом, и, в конце концов, нам пришлось заклеить стекло скотчем. Так много людей таращилось на нас через это стекло. Потом вместо этого, один за другим, к нам начал стучаться медперсонал, просто для того, чтобы поглазеть на нас. Конечно же, ничего плохого они не хотели, но мы чувствовали себя полностью беззащитными, и, в конце концов, уже не знали, кто есть кто, и чего они собственно хотят”.

Другая ситуация, когда можно ожидать, что у тебя будет возможность побыть наедине с самим собой, это в самолёте. В том месте, где больше всего хочется погрузиться в свои мысли. Когда сидишь там и собираешься провести так ещё много часов. И если бы интерес проявляли только пассажиры. Среди экипажа есть много фанатов Roxette, и Мари рассказывает, что очень часто, например, стюардессы, просят автографы.

— “Сейчас уже не такой истерии. Но были времена, когда мы чувствовали себя как в ловушке”, — рассказывает Мари.

— “И ещё я, прежде всего, так безумно благодарна фанатам. Они так много для меня значат. Они так преисполнены любви, такие дружелюбные и всегда готовы поддержать”.

Я помогаю Мари поднять ещё два больших ящика, заполненных фотографиями. Мы начинаем их разглядывать одну за одной. Здесь большинство фотографий со времен Roxette. Нахожу интересную фотографию. Некто лежит вытянувшись на полу и одет в Рональда МакДональда. А наверху стоят мужчины, выглядящие как директора звукозаписывающих фирм. Мари и Пер — и Тина Тёрнер!

Мари рассказывает, что это была рекламная компания, в ходе которой McDonald's представлял там Roxette. В ней также участвовали Тина Тёрнер и Элтон Джон. Это были времена, когда только началось скачивание музыки, и нужно было популяризировать CD-диски. Давалась возможность купить музыкальный диск с музыкой Roxette и других принимавших в этой благотворительной акции участие исполнителей по сниженной стоимости.

— “Одной из удивительных вещей, которые происходили, когда Roxette стал известен по всему миру”, — продолжает Мари, — “было то, что ты внезапно можешь встретиться с другими мировыми знаменитостями. Что ты и сам являешься одним из этой компании. Иногда это даже доходит до тебя с трудом. Иной раз так и хочется ущипнуть себя за руку. Такой типичный случай был, когда Тина Тёрнер пригласила нас к себе домой на обед, в связи с акцией McDonald's”.

— “У неё был фантастический дом, и мы очень весело провели вечер. Она тоже поняла, что я из Roxette. Помахала мне рукой и сказала: «Иди сюда, Roxette, посидим вместе». На Пера она совсем не обращала внимания. Это — женщина, про которую известно, что у неё была непростая жизнь. Ей действительно досталось. Ещё помню, что мы говорили о тренинге, и каким-то образом речь зашла о Мике Джаггере. Она что-то проворчала о том, что каким бы он ни был ходоком, он все равно не может убежать сам от себя”.

Мик Джаггер вообще является тем артистом, встреча в жизни с которым произвела наибольшее впечатление на Мари.

— “Мы сидим в ресторане “Шёмагазинет” в Гётеборге, мы с Мике и ещё одна пара пришли сюда пообедать. Вдруг я чувствую, что кто-то легонько стучит мне по спине, и когда я оборачиваюсь, передо мной стоит Мик Джаггер, и говорит, что он просто подошел поздороваться. Томас Йоханссон сидит за дальним столиком и, улыбаясь, машет мне рукой. Я понимаю, что автор идеи — он. Я не очень хорошо помню, что я говорила, мы больше здоровались. Я сказала, что я увижу их вечером, и он ответил: “Не забудьте зонт””.

Над Гётеборгом шёл проливной дождь.

— “Я чуть не умерла. Я радовалась как ребенок. Один из моих кумиров, на которых я выросла!”

Большой кумир, но Мари запомнила ещё кое-что.

— “Он такой небольшой ростом! Они всегда такие маленькие, эти великие звезды!”

Другой раз, рассказывает Мари, наша семья отдыхала в Таиланде. И в том же отеле, где они остановились, проживал и Рон Вуд.

— “И вот он подходит и здоровается! Он меня узнал! Он, участник Rolling Stones, он считал меня известной артисткой, которая ему нравилась. Я чуть не упала в обморок. Это было круто и чудесно одновременно”.

Среди фотографий, запечатлевших встречи с другими великими артистами, мы отбираем прежде всего фото с Тиной Тёрнер, а также фото Мари с Bee Gees и фото с Элтоном Джоном.

Последнего Мари встретила на одном из мероприятий, когда тот был в Стокгольме на вручении ему награды Polarpriset.

— “Пресса хотела сделать нашу совместную с ним фотографию. Он был очень приятным, но я не помню, чтобы мы говорили с ним о чём–то особенном”.

— “Когда Roxette был на пике популярности, мы то и дело наталкивались на ту или иную знаменитость. Но иногда мы физически не могли поздороваться со всеми людьми. Это было уже слишком. Чувствовалась такая усталость, и мы уже не знали, что говорить”.

Это становилось всё более формальным и неестественным, считает Мари. Пожимаешь руку и обмениваешься любезностями. И лихорадочно придумываешь что-нибудь искромётное, чтобы сказать, как тебе нравится музыка собеседника, или что какая-то песня имеет для тебя какой-то особенный смысл.

Мари вспоминает, к примеру, один из их с Мике первых совместно проведенных вне дома вечеров после рождения Юсефин. У них был запланирован приватный вечер в городе, а с Юсефин сидела мама Мике, Берит.

— “Для нас это было роскошью, просто побыть вместе в городе, только мы одни. Как для любых родителей, у которых есть маленькие дети”.

Они пошли в кино, поужинали в ресторане Café Opera и решили пойти в бар Cadierbaren в Grand Hotel выпить по бокалу пива перед тем, как отправиться обратно домой. И тут через огромную стеклянную дверь они замечают Томаса Йоханссона, сидящего не с кем иным, как с самим Элтоном Джоном.

— “Но тогда уже не выдержала я”, — говорит Мари. — “Так бывает. Хочется побыть в своём собственном личном пространстве. Не могу стоять там и любезничать. Как бы круто это не было, встретить такого великого и фантастического артиста”.

Мы снова копаемся в коробках с фотографиями. Решаем, что мы отберём из них самые интересные и со временем выберем лучшие.

К концу дня у нас набирается целая куча.

“Jag trodde jag var utbränd” “Я как будто выгорела”

РАССКАЗ МАРИ О БОЛЕЗНИ

НЕУЖЕЛИ ДО ТОГО ДНЯ, когда я упала в ванной комнате, я абсолютно никак не ощущала опухоль?

Такой вопрос задают многие. Я и сама размышляла над этим.

Я помню, что я чувствовала депрессию, и что я сама себя узнавала с трудом. Что у меня не было сил, и что я разучилась радоваться жизни. Мы всё время находились где-то вне дома и очень много выступали с концертами. А мне хотелось лишь быть дома с детьми. Нечто отягощало меня, было ощущение, что что-то не так, но я не могла понять, что это было. Помню, я читала книгу Уве Викстрёма “Långsamhetens lov”, и речь в ней шла как раз о том, как хорошо остановиться и почувствовать покой и серьезность жизни, вместо того, чтобы мчаться дальше и принуждать себя к тому, чтобы всё время быть эффективным.

Мне безумно хотелось иметь возможность снизить темп. Я ощущала эту потребность около года.

В то же время, мы так много и интенсивно работали, что было сложно даже ощущать какие-то вещи. Мы обсуждали возможность «заморозить» Roxette. И в конце концов решили взять паузу.

Ещё до того, как я заболела, Мике также несколько раз замечал, что когда мы разговаривали, то я допускала странные грамматические ошибки. Что я успевала забыть, когда мы возвращались к чему-то, что было сказано пять минут назад.

То, что это было симптомом, понимаешь только спустя какое-то время.

Тогда я думала, что я просто испытывала стресс, и что я близка к выгоранию. У меня началась депрессия. Иногда мне кажется, что это стало толчком к моей болезни. За два года до болезни я уже чувствовала себя неважно. Меня что-то беспокоило, но я не понимала что.

Мы носились туда-сюда до такой степени, что у меня перед глазами был туман. Скорее всего, именно стресс, в состоянии которого я жила, и стал толчком для того, что опухоль начала расти.

Почему именно я?

Это тот вопрос, который всех мучит. Мике на днях сказал, что он помнит одно утро, когда он зашел на кухню, где я сидела в халате и плакала. Его мама Берит тоже была там. Я плакала и говорила: “Почему именно я?”

Но вдруг я передумала и вместо этого сказала: “А почему и не я?”

Любой человек может заболеть опухолью мозга, почему же этого не могло случиться со мной? У меня же всё складывалось так фантастически хорошо, чудесная семья, фантастическая карьера, меня знают во всём мире и я заработала кучу денег.

Почему же этого не могло случиться со мной?

Было такое ощущение, как будто я всегда знала, что что-то подобное могло случиться, как что-то вроде штрафа за то, что у меня всё хорошо, вот так.

Для нас с Мике было нелегко находиться рядом друг с другом во время моей болезни, когда по многим причинам нам было сложно говорить друг с другом. Но музыка всегда оставалась средством коммуникации. С её помощью мы могли приблизиться друг к другу, как бы плохо всё не было в остальном.

Периодами мы с Мике только и делали, что говорили о болезни. Затем наступало время, когда мы уже физически не могли вообще больше об этом говорить. Лучшее, что мы могли тогда делать, это работать, просто на какое-то время отвлечься от этого.

Мы действительно испробовали почти всё, чтобы сохранить свет и надежду. Чтобы не быть предвзятыми по отношению к альтернативным методам лечения, а чтобы рассматривать и пробовать и их тоже.

Где-то в 2002 году мы открыли для себя метод лечения, именующийся рейки. Одна фантастическая женщина, которую мы знаем, пришла к нам домой и прикладывала руки к разным частям тела с целью передачи энергии космоса. После этого ты чувствуешь себя намного более расслабленным и более сконцентрированным.

Анки, так её зовут, была знакома с одним медиумом. Он был очень специфическим человеком. Когда он появился у нас дома, он начал с того, что осушил стакан ликера Jägermeister и поставил какой-то диск, чтобы ввести себя в транс.

Затем он сменил диск и осушил ещё один стакан Jägermeister. После этого он начал говорить совсем другим голосом, как говорили в старину, на старо-шведском языке. Он превратился в ангела Иоанна. Мы сидели с открытыми ртами. Он говорил о нашей жизни так, как будто у нас было будущее.

Всё это происходило тогда, когда мы не верили, что оно у нас есть. Когда всё казалось мраком, в какую сторону мы бы не смотрели. А мы просто жаждали увидеть свет.

После этой встречи у нас была эйфория. Мы снова обрели веру в то, что всё ещё может уладиться. Веру в то, что у меня может быть шанс пережить всё это.

Медиум увидел нас в каком-то монастыре, а наш дом в Испании выглядит как монастырь. Он говорил о каком-то сердце, и мы долго размышляли, что бы это могло быть. Довольно быстро мы поняли. Мы привыкли называть наш дом “El Corazon”, а по-испански это означает «сердце». Наверное, это он и имел в виду.

Когда он вышел из транса, он был настолько пьян, что просто вывалился из нашей мансарды, где проходила наша встреча. Собственно, мы и не знаем, что это был за персонаж. Возможно, мы сами себя обманывали. Но это дало нам надежду. Пытаешься найти надежду в чём угодно. И вообще, какая разница, что это было? Главное, что это придало нам уверенности и показало свет в том нескончаемом мраке, который нас окружал.

В августе 2003 года было решено провести мне третью операцию с целью убрать попавшие под воздействие облучения и повреждённые участки мозга. Специалисты также хотели посмотреть, не осталось ли там живых раковых клеток. Именно после этой операции я и получила самые серьёзные повреждения, с которыми я борюсь по сей день.

После операции у меня развилась некая форма афазии. Я всё время знала, что я хочу сказать, но у меня не получалось это выговорить. Я могла напевать, это было большим утешением. Петь без слов.

Но слова просто взяли и исчезли. Это был такой ужас. Можешь себе представить?

В течение двух лет я едва могла говорить. Долгое время мы с Мике не имели возможности разговаривать вообще. Я не могла читать, и у меня исчезла кратковременная память. Всё, что я могла делать раньше, всё это ушло. Не иметь своего языка общения — это сущий ад. Говорить, писать или надлежащим способом выражаться.

По сравнению с тем, к чему я привыкла, моя жизнь круто изменилась. Я просыпалась и шла в душ. Затем направлялась в рабочий кабинет и садилась за компьютер. Но воспользоваться им я не могла.

У меня была апатия, большую часть дня я просто сидела. Смотрела в окно. Или просто перед собой. Спустя несколько часов я ела и шла укладываться спать. И так продолжалось несколько лет. Полная депрессия. Пустота. Одиночество.

Слава Богу, есть дети, потому что временами мне приходилось приходить в себя и собираться с силами.

Иногда Мике был довольно строг со мной, и полагал, что я должна стараться всё делать сама. Когда мне нужно было подобрать слово или объяснить, что же я собственно имела в виду, он мне не помогал. Другие пытались прийти на помощь, но Мике считал, что я быстрее научусь, если буду стараться объясниться самостоятельно. Собственно, так оно и есть, даже если иногда это давалось крайне трудно.

Когда я говорю с тобой, ты, наверное, понимаешь, о чём я. Мы говорим, говорим, и вдруг внезапный ступор. Имена, даты, что угодно. Внезапно это вылетает из головы. И может вернуться, когда отступает стресс. Но разговор уже прерван.

Теперь, слава Богу, я снова могу говорить. Всё лучше и лучше. Я так радуюсь каждому новому слову, слову, которое я не произносила много лет. Это самое лучшее, что может быть. Но мне кажется, что некоторые слова ушли от меня навсегда.

Для альбома “Nu!”, который мы записали с Мике, и который вышел в этом году, я написала одну песню, она называется “Sista sommarens vals”. Но у меня ощущение, что это заняло сотню лет!

По большей части, как я уже говорила, всё становится лучше, но некоторые вещи до сих пор даются мне с трудом. Как с обозначением времени. С этим у меня по-прежнему проблема. Я знаю, сколько время, но я не могу это сказать. Я могу перепутать «без двадцати» и «двадцать минут такого-то». Но зачастую я всё равно знаю, что не смогу сказать это правильно. Для названий месяцев мне приходится делать из них тираду: январь, февраль — а сейчас март!

Теперь я не могу читать книги или газеты. Не могу читать субтитры к фильмам и не могу работать на компьютере. Раньше я обожала читать книги. У меня всегда была какая-нибудь книга, которую я читала. Мне этого очень не хватает. Я немного смотрю телевизор. В основном, прогноз погоды. Это мне всегда хочется знать. Ну и, само собой, не только это.

Самое главное, чтобы всё происходило размеренно.

Я могу написать за раз несколько слов. У меня есть записная книга, в которой я тщательно записываю всё, что мне нужно знать. Но одновременно не должно происходить много всего. Иначе наступает ступор.

Мне всегда легче всего было с детьми. Они так быстро научились, что я могу и чего не могу. Иногда мне приходится повторять что-то, чтобы быть уверенной, что я этого не забуду. Иногда я могу что-то написать, но не могу после этого прочесть. Если у меня стресс, то я пишу слишком быстро и потом не могу прочесть написанное.

Сейчас я научилась писать медленно и отчётливо. Но всё равно делаю много ошибок, так как я больше не могу нормально произносить по слогам.

У меня дефект зрения ещё с той самой первой операции, которую я так ненавижу. Одним глазом я вижу лишь тоненькую полоску света. К примеру, чтобы видеть, где ты сейчас, мне пришлось повернуть голову вправо. У себя дома я знаю всё от и до, так что это не представляет проблемы.

Ну а если я, к примеру, нахожусь в аэропорту! Там я вообще не справляюсь. Если у меня стресс, то я забываю, что нужно посмотреть вправо и ударяюсь головой, не видя, что справа. Если людей много, то мне приходится идти с кем-то.

В Эрстагордской клинике мне предложили программу по реабилитации. Они помогли Нельсону Манделе и сделали это в полной тайне, так что нам эта клиника показалась надёжной и заслуживающей уважения, чтобы туда обратиться. Каждый вечер воскресенья Мике отвозил меня туда, и я жила там неделями. Я заставила их повесить шторы, там всё выглядело так скучно.

Моя ментальная реабилитация состояла в том, чтобы сидеть за компьютером и показывать на зелёный шар, хотя под ним было написано «чёрный шар». Некоторым образом я должна была научиться отделять слова от картинок, но у меня не получалось сформулировать это разумно. Чем больше проходило времени, тем хуже я себя чувствовала. И тем больше во мне росло чувство собственного достоинства. Мне казалось, что мой случай — безнадёжный, что я буду вечным пациентом.

Спустя девять лет с того времени, как я заболела, у меня начала сдавать нога. Стопа подворачивается, а это приводит к проблемам с равновесием. Сегодня самым моим большим горем является потеря подвижности тем образом, как это произошло. Я действительно сильно от этого страдаю, и я очень боюсь, как бы не стало хуже. И сама нога тоже сильно ослабла. Мне трудно ходить и я всё время боюсь упасть.

Если бы ты знала, сколько раз я падала!

На прогулках меня сопровождает мой тренер. Только если я за кого-то держусь, я могу нормально ходить. Я так люблю быть на воздухе, гулять! Мою больную ногу необходимо всё время нагружать, иначе будет хуже. Здесь дома у нас в подвале есть беговая дорожка, по которой я стараюсь ходить, чтобы разрабатывать ногу.

Раньше у меня были планы начать что-то вроде программы по реабилитации с другими людьми, имеющими схожие проблемы. Мы поехали туда и посмотрели, по после этого мне расхотелось. Там были лишь старые люди. Для меня там было бы слишком уныло.

До того, как я заболела, я была очень подвижным человеком. Я танцевала и прыгала по всей сцене. Посещала тренировки по боксу и занималась бегом. Обожала плавать. Это я могу делать до сих пор, в Испании дома в бассейне. Но здесь в Швеции люди сразу начали бы на меня таращиться, а я так не могу.

Я являюсь честолюбивым и жизнерадостным человеком, душа которого заключена в немощное тело. Это ужасно печально. Но это и трудно, поскольку как только я выхожу куда-то, я чувствую, что на меня смотрят: “Как она себя чувствует? Как она теперь выглядит?”

С ногой и со стопой — это реальная проблема. И, в отличие от прочих симптомов, стало только хуже. Ты как будто со связанными за спиной руками. Падаешь, снова встаёшь, опять падаешь. Ах, и ещё эта зависимость от других людей, как же я это ненавижу.

В самые трудные годы Мике едва мог оставить меня одну. У меня была парочка друзей. Пэр Ларссон, о котором я рассказывала раньше. Кларенс Офверман и его гражданская жена Марика Эрландссон, как и Оса Гессле, они были и остаются важными для меня людьми. Особенно Пэр (прим.: имеется в виду Пэр Ларссон), даже если я всё время просто сидела и плакала. Он начинал медбратом, а сейчас стал начальником службы экстренной помощи в клинике Södersjukhuset, так что он знает и понимает, что к чему. Пэр отличается огромным терпением, при этом ему всегда удавалось рассмешить меня, в любой ситуации. Даже тогда, когда я была лысой и носила кепки.

Больше всего мне бы хотелось спрятаться от людей. Но это был вопрос выживания. Если бы я не выходила на улицу и не встречалась с людьми, я бы умерла в четырёх стенах.

Мама Мике, Берит, была и остаётся просто бесподобной. Она нам так много помогала и помогает. Она готовила еду, она утешала меня и помогала разобраться с моими лекарствами. Она просто фантастическим образом заботилась о детях. Дети просто обожают свою бабушку.

Без неё мы бы не справились.

Меня очень напрягает, когда люди пытаются говорить со мной «через голову». У них не хватает терпения, чтобы разговаривать со мною напрямую, а начинают говорить обо мне, как будто меня нет. Как если бы я была ребенком или неразумной.

В таких случаях, я огорчаюсь и начинаю чувствовать себя уязвленной и отодвинутой в сторону.

Если несколько человек говорят одновременно, то у меня в голове начинается путаница. Я так не могу. Мне приходится просить, чтобы одновременно говорил только один.

В течение прошедших лет я молчала. Ушла в себя. Был период, когда я молчала в семье. Мике и дети смеялись над вещами, смысл которых я не успевала ухватить. Они жили в своём мире, со своими компьютерами и т.п. Они говорили о вещах, которые я не понимала.

Я чувствовала себя чужой. Но, в то же время, я не хочу, чтобы на меня сильно обращали внимание. У всех должна быть своя жизнь без постоянных угрызений совести.

Но молчать — это не всегда плохо. В молчании есть нечто, что я люблю. Сегодня я завишу от тишины и покоя совсем по- иному. Конечно, это очень печально. Эта печаль, которая всегда ходит рядом, которая всегда здесь. Но в этом состоянии я нахожусь не всегда. Иногда я о ней забываю и радуюсь жизни, как это было раньше. Мы часто всей семьёй веселимся. Я обязательно должна об этом сказать. Мы много смеёмся. А смех придает сил. Одновременно с этим мне становится очень хорошо. Фантастическая семья, фантастическая работа, фантастический дом. Когда я об этом думаю, то сама себе приказываю, не сидеть и не ныть.

Stockholm i december 2014 Стокгольм, декабрь 2014 года

РАЗГЛЯДЫВАЯ СЦЕНИЧЕСКИЕ КОСТЮМЫ

— “НО, МАРИ!”

Я не могу удержаться от восклицания. В большой комнате хранятся сценические костюмы Мари. Позвольте мне сказать: это не просто одежда. Это не просто обычные костюмы.

Мы будто находимся в музее прекрасных образов и поп-истории. Одна кожаная куртка за другой.

— “Взгляни на эти брюки. Видишь, тут по всем брюкам есть маленькие зеркала. Эти брюки от Гуччи, и они стоили 50 000 крон 20 лет назад. Столь дорогого у меня ничего не было. Такие брюки есть только у меня и Мадонны. Я надевала их в Лондоне, в Гайд парке. Там присутствовал принц Чарльз, и мы потом встретились с ним. Он был ужасно чопорным”.

Мари показывает мне брюки, и мы рассматриваем это произведение искусства. Я также видела их на фотографиях, где Мари выступает в них на сцене.

— “Я люблю блестящую одежду, которая начинает играть на сцене. Которая выделяется. Думаю, что это то, что нужно для концерта. Длинные кожаные куртки. Короткие кожаные куртки. Сплошное удовольствие”.

Мари исчезает среди одежды и затем вытаскивает из неё кое-что.

— “Это куртка матадора. Она настоящая, такие надевают на корриду. Мы были такими известными в Испании, и я очень хотела выступать в таком на сцене. Это желание было глубоко внутри. Женщина в куртке матадора! Такого нельзя было представить! Но, наконец, я заполучила её, и мы её немного перешили. Она выглядела очень круто!”

Костюмы висят длинными рядами. Один сверху, другой снизу. Фотограф делает снимки чтобы внести их в каталог. Мари не знает, что сделать с ними. Иногда она думает, что нужно устроить выставку. Или распродать их на аукционе.

Мари берёт и надевает серо-голубой кожаный пиджак от Хельмута Ланга, но он выглядит на ней достаточно свободно.

— “Это грустно, но с тех пор, как заболела, я похудела на один размер. Почти всё стало велико”.

В гардеробе висит платье оттенка липового цвета с жёлтым с большими зеркальными пайетками, в котором Мари была во время съёмок клипа на песню “Anyone”. Его купил перед съемками в магазине “Прада” в Лондоне режиссер клипа Йонас Окерлунд. Он очень много думал о цвете и решил, что этот очень подойдет Мари. Видео снимали в Португалии, и оно начиналось с того, что Мари в этом платье увозят в скорой, видимо, без сознания. Затем вы видите, как она прогуливается и вид у неё очень печальный, и в конце она уходит в море в этом платье. Затем снова скорая и в ней Мари, которая выглядит безжизненной или утонувшей. Но внезапно она открывает глаза и смотрит в камеру.

Идея Йонаса Окерлунда состояла в том, чтобы показать, как человек заходит в море и больше не возвращается.

— “Йонас Окерлунд хотел накрыть меня тканью в скорой. Но я считала, что это было бы просто жутко. Было бы ужасно — играть мёртвую. Я не хотела этого. Но я помню, как было холодно, когда я в платье вошла в воду”.

Мне разрешают немного потрогать платье пальцами. И я нахожу ещё одну вещь, которая кажется знакомой.

Сейчас это всего лишь блестящая и просто висящая на вешалке вещь, но это же фантастический костюм-трико, со множеством мерцающих переливов на чёрном фоне, которое Мари использовала в ранних съёмках, и это было видео на песню “The Big L”.

В нём у неё на ногах чёрные грубоватые ботинки, и Мари выглядит, как ошеломительная цирковая принцесса в стиле панк. Она машет длинной плёткой, а в клетке сидят какие-то полуголые накачанные парни и выглядят напуганными — и в то же время восторженными.

— “Этот клип — один из моих любимых”, — говорит Мари. — “Его создал шведский режиссёр. Его зовут Андерс Скоог. Йонас Окерлунд и Феликс Хернгрен были ассистентами. Мике Янссон снимал, а Маттиас Эдвалл фотографировал. Я чувствовала себя такой крутой в этом видео. И не в последнюю очередь из-за костюма-трико”.

Передо мной мелькают один за другим престижные и супердорогие дизайнерские костюмы.

— “О, вот она!”

Мари показывает длинную серебристую куртку с капюшоном, покрытую сверкающими блёстками.

— “Это, наверное, моя самая красивая куртка. Она так здорово переливалась на сцене, ты не представляешь даже. Страшно дорогая, но я была уверена, что она должна у меня быть. Я потеряла голову. Я была готова купить её за любые деньги. Представь себе, я была из бедной семьи в деревне в Сконе. Это был такой реванш!”

— “Время, когда я была не в состоянии купить себе вещи, оказало влияние на меня”, — продолжает Мари. — “Оно оставило свой след, как голод, который никогда не забывается. Это было прекрасное чувство реванша, когда я, в конце концов, смогла купить именно то, что хотела. Например, мне никогда не нравилось одалживать одежду для разных событий. Я всегда хотела обладать тем, что на мне. Мой мир грёз стал настоящим, у меня и в правду появились деньги”.

Некоторое время мы подсчитываем количество курток и делаем вывод: реванш был грандиозным.

— “Это было так весело. Так нереально. Я помню, однажды мы с Мике были в Милане в магазине Армани. Это было лет 25 назад. Я померила два пальто, одно стоило 25 000 крон, другое 27 000. Было трудно выбрать одно из них. Оба были великолепны. Продавец ждал, что я куплю более дорогое из них”.

Мари смеется при воспоминании.

— “Ой, я куплю оба! — сказала я. Вы должны были видеть лица людей в магазине! Весь визит занял минуты три. Так здорово! Это превратилось во что-то вроде обязанности покупать безумно дорогие вещи. Спустить целое состояние на одежду. Я использовала их один раз в каком-нибудь видео или интервью, и потом они просто оставались висеть здесь”.

Сожалела ли она об этом потом?

— “Нет. Я чувствовала, что это, наоборот, помогло мне справиться с какой-то старой печалью. Это было приятно”.

Одежда стала одним из хобби.

— “Здесь дома я часто ходила в торговый центр NK и в магазины на Биргер Ярлсгатан. Прогуливалась туда-сюда. Мы с Мике раньше также иногда ездили за покупками в Лондон”.

Многие из тех брендов, которые есть среди одежды Мари, я чаще всего видела только на фотографиях. Такие, которые продаются в магазинах, в которые я никогда не захожу, так как не вижу в этом смысла.

— “Мои любимые бренды — это Дольче

Например, как в клипе “A Thing About You”. Мари и Пер одеты строго. Мари в белой рубашке, белом галстуке и чёрном жилете. Мари до сих пор считает, что выглядела тогда очень красиво, но это видео больно видеть по другой причине: оно было снято как раз перед тем, как она заболела.

Я сказала Мари, что только что разговаривала с Йонасом Окерлундом, и он вспоминал те съёмки, и сколько удовольствия там было — долгие ланчи, шутки и захватывающие беседы, но ни один из них не знал, что произойдёт в ближайшие дни.

— “Я знаю”, — говорит Мари. — “Так и было. Именно из-за этого мне тяжело смотреть на те фотографии”.

Wollongong I Australien 23 februari 2015 Вуллонгонг в Австралии 23 февраля 2015 года

ВАЖНОЕ РЕШЕНИЕ

В КОНЦЕ января 2015 года Мари с Мике улетают в Сингапур. Там они должны отдохнуть и перейти на новый часовой пояс перед концертами в Новой Зеландии и Австралии. Тур стартует в Вектор Арене в Окленде. Дальше предстоят концерты в Брисбене, Перте, Аделаиде, Мельбурне, Долине Ярра и, в конце, несколько концертов в Сиднее и недалеко от него. 4 грузовика грузоподъемностью 7,5 тонн техники обогнут континент. 9 шведов и 7 австралийцев вместе в так называемой “команде”.

Я еду в Сидней, чтобы присутствовать там и увидеть своими глазами Мари в роли, о которой мы только говорили на кухне в Юршхольме. О встречах с аудиторией на больших аренах, которые она описывала так много раз. Шведское турне было немного другим, более спокойным и ностальгическим в разных концертных залах по всей стране. Сейчас должно быть более крутое и крупное шоу. И, возможно, ещё более ностальгическое. Roxette будут играть свои самые известные песни, но пока не будет ничего из нового альбома, над которым они работали осенью и зимой.

Сегодня мы выезжаем в Вуллонгонг. Так называется девятый по величине город с 300 000 жителей. Он расположен, как почти все австралийские города, на побережье. Большие части этого огромного континента считаются непригодными для проживания, во всей стране жителей примерно как в половине Италии.

В Сиднее Мари, Мике и впервые присоединившийся к ним Оскар поселились в шикарном отеле The Langham. Там же разместились Пер, Оса и Габриэль, а остальная часть группы, команда и я поселились в отеле Four Seasons недалеко, в четверти часа ходьбы.

У отеля The Langham открывается фантастический вид на побережье Сиднея. Снаружи припаркован чёрный автомобиль, в котором ожидает водитель, чтобы отвезти Мари, Мике, Оскара, менеджера тура Боссе Йохансона и меня в Вуллонгонг.

Новое важное решение было принято в ходе этого тура. Оно висело в воздухе в последние недели зимы. Теперь Мари на сцене сидит.

Менеджер тура Боссе “Боджо” Йоханссон помогает ей выйти на сцену, пока ещё нет освещения, и затем она сидит весь концерт.

Пока мы едем, Мари говорит, что она теперь испытывает чрезвычайное облегчение. Теперь нет страха упасть. Нет необходимости думать о балансе и о том, что нужно шевелить ногами, чтобы избежать судорог. Все это приводило к большому беспокойству. Теперь она может забыть о нём. Сконцентрироваться на том, что она делает лучше всего — на пении. После того, как решение принято, Мари чувствует огромное облегчение и совсем не принимает это так близко к сердцу, как мы могли опасаться.

— “Я не думаю, что это всё, конец света”. — говорит она. — “Становишься старше, это происходит рано или поздно со всеми. Даже с артистом. Не нужно впадать в отчаяние только из-за своих недугов. Не так много артистов моего возраста, у которых так много энергии, чтобы прыгать. Сейчас я сижу, и всё в порядке”.

Я напоминаю Мари, что как-то Пер Гессле сказал, что у Боно из U2 тоже проблемы с ногой и со стопой, и что он тоже сидит, и в любом случае не прыгает по сцене, как раньше.

Поездка до Вуллонгонга занимает два часа. Проезжая, в окно мы видим аккуратные дома с садами. Лужайки перед домами выглядят ухоженными, как поля для гольфа. Окрестности Сиднея производят очень сильное впечатление своей городской ухоженностью.

— “Решение выступать сидя принесло большое облегчение”, — говорит Мари, — “но есть ещё одна вещь, которой мне не хватает на сцене: это стильная обувь”. Теперь она всегда в красивых и удобных кроссовках, устойчивых, и в которых легко двигаться. Ещё она старается ходить босиком при каждой возможности.

— “Я выступала босиком во время тура по Швеции. Но больше не хочу, на сцене часто бывает грязно, и мне это очень неприятно”.

— “Раньше обувь была моей страстью”, — говорит она.

— “Я очень люблю высокие каблуки. Я так мечтала, что буду на них ходить, когда вырасту. Позже, когда у меня появились деньги, во времена Roxette, я принялась покупать обувь. Ты не представляешь, как я отрывалась. Я тогда получила всё то, что не могла позволить себе раньше. Дома у меня есть потрясающе стильная обувь. Но я уже не понимаю, как я могла в них ходить. Я люблю шикарную обувь. На сцене у меня были ботинки с не очень высокими каблуками, я ведь бегала как сумасшедшая. Да, были времена…”.

Мари, Мике и Оскар в хорошем настроении и шутят. Они едут с концерта на фестивале в Долине Ярра, который они описывают как настоящее волшебство. Тропический мягкий вечер, когда всё проходит, как задумано.

Roxette возобновили свои туры в 2010 году, и тогда не только Мари почувствовала, что жизнь повернулась к лучшему. Также и другие члены семьи поняли, что всё возвращается на круги своя. Роль певицы снова стала обычной. Гастролировать таким способом — это естественно для неё. И ещё намного веселее.

— “Это был поворотный момент”, — отмечает Мари уже не в первый раз. То, что Пер верит в неё. Это лучшая реабилитация, которая только может быть. Делать то, что ты можешь делать лучше всего, быть самой собой.

Мике помнит ещё один момент, когда он понял, что всё повернулось к лучшему. Когда у Мари был пик болезни, она смирилась и покорилась своим страданиям. Способность отстаивать свои интересы иссякла вместе с самооценкой.

— “И я точно помню момент, когда я заметил перемену. Это было несколько лет назад. Возможно, я покритиковал её за что-то, но это не было воспринято, как обычно. Я уже не помню, из-за чего всё это случилось. Но вдруг она зашипела и назвала меня чёртовым идиотом. Я был так рад, я снова узнал мою жену!”

Вдруг через окно автомобиля мы видим Тихий океан. Огромные пенящиеся волны и сверкающие на солнце серебристые всплески океана.

— “Вот мы и приехали!”

Наш чёрный автомобиль затормозил у арены. Двое молодых ребят стоят у входа. При виде нас они начинают заметно волноваться, кричать и махать. На расстоянии они могут запечатлеть момент, как Боссе помогает Мари выйти из авто.

— “Помаши им,” — говорит Боссе, и Мари машет фанатам, которые кричат: “Мы любим тебя, Мари!”

Внутри мы встречаем Осу Эльмгрен, которая с 2011 года является визажистом Мари и Пера. Она также следит, чтобы всё было в порядке за сценой. Она здесь уже с девяти утра. Распределила гримерки для Мари, Пера и остальной группы. Убедилась, что там всё в порядке. Сообщила кухне о том, что нужно приготовить.

Оса говорит, что организаторам очень легко иметь дело с Roxette. У них очень немногочисленные требования. Никаких звездных причуд. “Это всё?” — обычно следует удивленный вопрос. Мари хочет, чтобы комната была тёплой, можно без кондиционера. Там должны быть красивые цветы, возможность приготовить тёплый имбирный напиток, всё должно быть аккуратно и чисто.

Оса также следит, чтобы плюшевый медвежонок Фредрикссон был на месте. Этот плюшевый бело-голубой талисман — подарок от Лассе Бергхагена.

В комнате стоит лёгкий аромат ванили, поскольку Оса всегда зажигает ароматические свечи. Бывает, что шоу проходят на спортивных аренах, где ощущается запах застарелого пота, говорит Оса, и тогда очень хочется от него избавиться.

Самое первое, что Мари делает по приезду в арену — это обед. Там на месте всегда есть возможность перекусить. “Еда может быть самая разная”, — говорит Мари, подразумевая, что она непривередлива. Но случалось, что вместо концертной площадки приходилось обедать в городском МакДоналдсе.

Здесь в Вуллонгонге еда хорошая, Мари ест цыпленка с картофелем фри и, кажется, она очень довольна.

В гримёрке висит десяток разных костюмов, подобранных специально для этого тура. Мари прибегла к помощи стилиста Лалле Йонсона, который кроме всего прочего приобрёл для неё чисто белую куртку, которую нашёл в магазине Zara в Сингапуре.

Только что Мике был в магазине Prada в Сиднее и сделал там фотографии одежды. Она рассматривает их и кажется очень уверенной в том, что ей нравится, а что нет.

— “Это я хочу, а это и это — нет. Я могу сомневаться, когда речь идёт о многих вещах, но не об одежде. Я точно знаю, что мне нравится”.

Они решили, что Мике съездит снова в магазин, когда они вернутся в Сидней, и купит две рубашки, что ей понравились, чёрную и белую с блестящими побрякушками на воротниках.

Затем Мари просматривает то, что висит на вешалках. Сегодня это будут чёрные джинсы и мерцающий золотом пиджак с тигровым рисунком.

— “Я выбираю исключительно из своих ощущений. Сегодня я хочу надеть чёрную куртку, завтра белую”.

Мари выглядит абсолютно собранной, без каких-то признаков беспокойства.

— “Почему я должна нервничать? Я ведь делаю это всю свою сознательную жизнь. Я чувствую себя как дома”.

Концентрация перед шоу начинается в процессе макияжа. Здесь Мари собирается перед предстоящей ей задачей. Она любит сидеть в гримерной, и говорит, что это заслуга Осы. Не только потому, что она отличный визажист, но и просто потому, что они стали такими хорошими подругами, и Оса помогает ей расслабиться.

— “Я полностью успокаиваюсь”.

— “Несколько раз ты уснула во время макияжа, Мари”, — добавляет Оса и смеется.

— “Да, но прежде всего, я прихожу в хорошее расположение духа, говорит Мари. Я могу сесть сюда в гриме уставшей или грустной, но когда ухожу отсюда, я снова чувствую себя на высоте”.

Оса говорит, что не должно проходить слишком много времени между наложением макияжа и выходом Мари на сцену. Вся энергия, которая генерируется благодаря действию кремов, макияжа для глаз и блеска для губ, не должна испаряться из-за нетерпеливых вздохов и долгого ожидания.

— “Я не считаю, что что-то не так с её настроением”, — говорит Оса чуть позже. — “Она всегда позитивна и с высоким боевым духом. Её воля настолько сильная. Для меня она пример для подражания. Человек справляется с такими трудностями, тут есть к чему стремиться и для меня. Если она не сдаётся, то как можем мы?”

— “Однако, я думаю, она иногда бывает слишком самокритичной. После выступления она может беспокоиться по поводу того, что сделала что-то не так, хотя аудитория ликовала, и всё прошло удивительно хорошо”.

Когда макияж сделан, Мари делает несколько кругов по коридорам с поддержкой Боссе Йохансона для того, чтобы размяться.

Оса и я наблюдаем за ними. Рядом с Мари Боссе выглядит большим и надёжным. Он дольше всех в команде работает в турах с Мари. Ещё с тех пор, как начался старт её сольной карьеры. Когда мы накануне вечером разговаривали с Мари, она сказала, что раньше она могла быть с ним высокомерной. У неё был такой стиль, быть выше всего и всех. Она сожалеет, что вела себя так, потому что он милейший человек, который ни в чем не видит проблемы. Он просто помогает во всём. Кроме этого, он также может делать массаж ног, который улучшает кровоснабжение.

— “Он всегда говорит, что всё получится, мы всё решим”.

Относительно новый член группы — Деа Нурберг. Она подпевает, танцует и помогает создать настроение на сцене.

— “Нет, я знаю её не так давно, но мы так быстро стали подругами. Она очень доброжелательная и фантастически трудолюбивая”, — говорит Мари.

Мари также узнала много нового о технике пения Деи. Раньше Мари по большей части отмахивалась от этого, она просто делала пару выкриков, и на этом её распевка заканчивалась.

— “Деа действительно многое об этом знает. Теперь распевание стало важной церемонией для неё и меня. Кристоффер также распевается вместе с нами, и поэтому мы вместе поём несколько строк из песен “The Look” и “Spending my time”, которые требуют различные вариации с тоном”.

— “Мы должны добиться того, чтобы голос мог звучать сильно в течение всего вечера. Чем старше я становлюсь, тем больше нужно заботиться о голосе. То, как я обращалась с голосом раньше, было неразумным. Просто безумие. Мне казалось, что у меня нет ни времени, ни сил на распевку”.

— “В определенной степени возраст берёт своё”, — говорит Мари. — “Невозможно больше халтурить как раньше. Как и во всём остальном теле, эластичность утрачивают и те его части, которые задействованы в пении”.

— “Возможно, я не могу брать такие же высокие ноты, как раньше. Я предпочитаю петь более низким голосом. Но в некотором смысле, я считаю, что пою лучше, чем раньше. Голос стал более хрупким, и в нём есть теперь что-то новое и красивое”.

Группа начинает собираться в коридоре, чтобы вскоре выйти на сцену. За последние годы они стали одной общей командой. Ударник Пелле Альсинг и Кларенс Офверман на клавишных стояли практически у самых истоков группы. Басист Магнус Бёрьессон начал играть с Roxette в 2010 году, а Кристоффер Лундквист играет на гитаре с конца девяностых годов и становится всё более важным членом группы. В его студии, The Aerosol Grey Machine в Сконе, Пер Гессле записал свои сольные альбомы, и там также они заложили основу для последующих альбомов Roxette.

В общем и целом, когда Мари говорит о группе, то каждый раз всё сводится к одному и тому же мнению, обо всех и о каждом её члене в отдельности. “Мы так здорово проводим время. У всех прекрасное чувство юмора. И они делают так, что я много смеюсь. Это служит для меня прекрасной поддержкой”. Участники группы для Мари — как будто мягкая и приятная стена, к которой можно прислониться.

Группа поднимается вверх на сцену, и я вижу, как они исчезают в темноте. Оса следует за ними, чтобы в любой момент припудрить им лица и поправить макияж, и я чуть позже её спрашиваю, что говорят в такой ситуации.

— “Что-то, что может подбодрить”, — ответила она. Пелле Альсинг обычно сконцентрирован в своём собственном мире. Мари выходит первой, опираясь на Боссе.

Я выглянула из-за кулис в сторону аудитории. Внутри зала жарко и душно. В зале присутствует много людей в возрасте. Вернее, людей одного с Мари и со мной возраста, в чём нужно себе признаться. Мы периодически говорим об этом, о том, что мы одного возраста. О том, что годы пронеслись так быстро, что мы и не заметили, когда это произошло. Но мы остались теми, кем и были.

Я думаю об этом, когда выглядываю в зал. Женщины с седыми густыми волосами и обнаженными руками, которые подрагивают в такт с аплодисментами, следующими за первыми нотами песни “Sleeping In My Car”. Мужчины с бритыми головами и со скрещёнными на пивных животах руками.

Но в зале также много молодёжи. Ведь группа Roxette выступает в течение тридцати лет, и за это время выросло новое поколение. Родители ставили своим детям песни Roxette, пока те взрослели. Теперь, возможно, в зале они все вместе, два поколения.

Мы с Мике становимся рядом с микшерным пультом и видим, как Мари преображается в известную на весь мир певицу, кем она и является. Она выглядит действительно намного увереннее, чем когда я увидела её в Хельсингборге и Стокгольме в её сольном туре. Теперь она сидит босиком на сцене и делает руками величественные жесты.

— “Под конец концерта все в зале будут стоять”, — говорит Мике. Я сомневаюсь и окидываю своим взглядом мужчину, крепко сидящего на своём стуле напротив меня и излучающего определенный вид скептицизма. Полагаю, что он пялится на более восторженную женщину, которая стоит и танцует рядом с ним. Она кружится в своём летнем платье, и в её лице видны счастливые воспоминания, с которыми связана звучащая музыка.

Вставай-же.

Я пристально смотрю на мужчину и думаю, что Roxette никогда не удастся поднять его со стула. Становится всё более ясно, что в зале много пришедших групп друзей. Рядом со мной танцует куча женщин под сумасшедшую “Dressed for Success”, и в то же время все они заразительно смеются. Оса Гессле снимает на видео собравшихся в арене и улыбается им. Некоторые из роликов в конечном итоге будут размещены в блоге или на странице Roxette в социальной сети Facebook.

Всё больше и больше людей встают со своих мест. Публика в Вуллонгонге заметно раскрепостилась и вот уже запах пота стоит в теплом воздухе арены. Когда Кристоффер Лундквист исполняет австралийскую песню “Waltzing Matilda” на манер Джимми Хендрикса, настроение в зале достигает своего пика.

После исполнения таких песен, как “The Big L”, “Crash! Boom! Bang!”, “Fading Like a Flower” и в конце концов, “Joyride”, группа покидает сцену. Требуя выхода группы на бис, зал разражается сотрясающими всё здание аплодисментами.

— “Этот парень никогда не встанет”, — говорю я Мику и указываю ему на крупную спину стоящего перед нами мужчины.

— “Встанет, я тебе обещаю”.

И когда начинает звучать последняя песня этого вечера — “The Look”, выясняется, что Мике знает, о чём он говорит. Мужчина встает и неожиданно начинает хлопать руками высоко над головой. Я догадываюсь, что он ещё и шевелит бедрами. И вот теперь в зале не видно ни одного сидящего человека.

“Ett under att jag överlevde” “Это чудо, что я выжила”

РАССКАЗ МАРИ О БОЛЕЗНИ

Я ЧАСТО РАЗМЫШЛЯЮ над тем, каким же чудом я выжила. Что я не умерла, как полагали очень многие.

С тех пор, как я заболела, с целью не пропустить возможное образование новых опухолей мне делали МРТ мозга один раз в квартал. Спустя три года эти обследования сократили до одного раза в шесть месяцев. Считалось, что самая критическая фаза заболевания пройдена. Это не означало выздоровления, но с каждым новым прожитым днём шансов на него становилось всё больше.

В моей голове просматривалось какое-то затемнение, и мнения врачей на то, что это было, тоже были разными. Кое-кто считал, что это была новая опухоль, другой говорил, что это травма от облучения. Просто напросто врачи не были уверены в том, что они увидели. А картинка была одна и та же, из года в год.

Позднее тот врач-онколог, который занимался моим лечением, предложил провести более современное рентгеновское обследование и посмотреть ещё раз. Либо решить, что это припухлость, которая образовалась вследствие травмы от облучения. Мое самочувствие само должно было показать, что это. А я чувствовала себя хорошо. К счастью, я покончила с кортизоном, а затемнение в мозгу в размерах не менялось.

В июне 2006 года мы решили, что с этого момента меня можно считать здоровой. Что я страдаю от последствий облучения, но что я больше не больна. Что то, что врачи видят в моём мозге, это припухлость, а не злокачественная опухоль.

Это стало огромным облегчением. Я так устала от всех обследований. Если бы это было ошибкой, то мы бы уже об этом знали.

Это был важный момент, когда мы твердо решили, что с этого времени я буду считать себя здоровой.

В то лето Мике рассказал мне, насколько близка я была к смерти. Мы поговорили откровенно и честно обо всём. О чём мы тогда оба думали, а Мике рассказал, как он готовился к моему уходу из жизни. Я рассказала ему, о чём думала я, но о чём тогда не могла с ним поделиться. Мы снова смогли сблизиться. Быть честными друг с другом. Было трудно слышать ту самую правду, но одновременно и хорошо. Мы получили возможность начать вместе горевать о том, что произошло.

Оставить это позади себя.

Только с недавнего времени я могу заходить в Каролинский госпиталь без слёз. Я ненавижу больницы. Это сидит очень глубоко во мне. Раньше, как только я заходила в здание, я начинала плакать. Воспоминания о шоке, горе, боли, всё это возвращалось ко мне от одного только запаха. Сейчас эти воспоминания поблёкли.

Что мне действительно помогло в моей реабилитации, так это когда Пер Гессле сказал, что он хочет, чтобы мы снова отправились в тур. Без сомнения, это стало самым лучшим для меня лекарством.

Я была безумно счастлива, что мы снова отправимся в дорогу, но ещё я нервничала. Справлюсь ли я?

Все эти тексты песен, смогу ли я их вспомнить?

У Пера на сцене есть электронный суфлер, но ведь читать с него я не могу. Я должна наизусть знать весь репертуар, а с моими проблемами с памятью это нелегко. Но Пер только шутил со мной по этому поводу и утверждал, что и раньше я плохо знала наизусть все тексты. Поэтому он и говорит, что если я вдруг забуду текст, то мне всего лишь нужно повернуть микрофон к публике. Они то знают все тексты песен. Мне очень помогал Оскар. У него бесконечное терпение. “Давай, мама, ещё раз! У тебя получится!” Он оказывает мне невероятную поддержку. Именно он сидит и повторяет со мною тексты песен перед предстоящими гастролями Roxette.

Мы с Пером решили, что начнем с Night of the Proms. Как раз туда мы и собирались непосредственно перед тем, как я заболела. Пять песен, этого было вполне достаточно. Даже если теперешняя премьера должна была состояться в Антверпене перед 15-тысячной аудиторией. Мы собирались дать 53 концерта в Бельгии, Германии и Голландии.

Премьера была ужасной. Я подхватила грипп и потеряла голос. У этого были, в том числе, и психологические причины, тем не менее, я просто напросто не могла петь.

Мы были готовы сдаться. Уехать обратно домой. Но организатор проявил большую решительность. Нам пришлось запустить фонограмму, а мне — петь одновременно с ней. Мы использовали звуковые файлы с наших репетиций. Тогда я запела хорошо, что служило доказательством того, что причиной моих проблем с голосом на сцене был стресс. Ещё я забывала текст и иногда сбивалась.

Ужас — это мало сказано, и это в самом начале.

Но тогда Пер предложил исполнить “It Must Have Been Love” в акустической версии. Только он и я. Сначала я не решалась, но Пер не унимался.

За полчаса до начала концерта я, наконец, сказала “да”, взяв с него обещание, что об этом больше никто не узнает. Я хотела иметь возможность вытащить себя из этой ситуации, если вдруг почувствую, что не справляюсь.

Уже после всего Пер рассказал, что он сообщил об этом всей группе, настолько он был уверен, что я обязательно справлюсь. И я это сделала! Спустя пятнадцать минут я уже знала, что мы снова все будем петь вживую. Лед тронулся. Примерно через пять концертов всё заработало в полную силу.

Я вернулась.

Это была фантастика, снова встретиться со всеми своими фанатами. Плакаты с надписью “Marie we love you”. Вся любовь, которую они мне дают.

Когда Night of the Proms подошли к концу, мы отправились в мировой тур, который для Roxette стал гигантским триумфальным возвращением. В общей сложности 151 концерт в 49 странах.

И сейчас мы опять гастролируем.

В течение тех трудных лет у меня было ощущение, что я была вечным пациентом. Только им, и ни кем более. Но стоять на сцене, когда гаснет свет, и ты слышишь ликование публики. Можешь ли ты понять, как это чудесно? Что это за чувство?

Это самое чудесное, что может быть.

И сегодня это чувство остается таким же чудесным, как прежде, хотя немного по-другому. Сегодня я ощущаю триумф. От того, что я живу, от того, что я до сих пор существую как артистка.

Сегодня для меня находиться на сцене — это ещё круче, чем раньше.

Я не могу выразить, что означает для меня то, что Пер всегда в меня верил. Что он такой позитивный и способный ободрить. Он умеет привести меня в хорошее настроение, и тогда ты автоматически становишься сильной.

Пер Гессле производит на меня действительно очень сильное впечатление. То, как он продолжает работать, пишет песню за песней, верит в Roxette, верит в то, что надо идти дальше. Он пишет песни одну лучше другой. Благодаря тому, что он такой сильный, мы и вернулись на сцену.

Осенью 2011 года мы снова забеспокоились. На одном из рутинных рентгеновских обследований было замечено нечто, чего не видели ранее. Была видна некая активность, которая могла указывать на новую опухоль. Врачи использовали сканер МРТ, результаты с которого обрабатывали с помощью новой техники. Возможно, именно поэтому это выглядело по-другому?

Для полной уверенности, нам предложили сделать так называемую ПЭТ-томографию (Прим.: ПЭТ — позитронно-эмиссионная томография). В кровь вспрыскивают радиоактивные изотопы. Это очень дорогостоящая и сложная процедура со многими составляющими.

Все происходило в тот самый день, когда мы должны были выступать в Москве в ходе нашего тура по России. Сразу после обследования мы направились в аэропорт. Когда мы прибыли в аэропорт, служба безопасности в Москве забила тревогу. Поднялось большое волнение, завыли сирены и сбежались военные.

Они решили, что я пыталась провезти контрабандой что-то радиоактивное. Что у нас в багаже был уран. Мике пришлось объяснять им, что это содержалось у меня в крови. Что именно я сама всё ещё была радиоактивной.

Мы чудом не опоздали на вечерний концерт.

А новое обследование с помощью МРТ не выявило ничего нового. Просто рака у меня больше нет.

Sidney Tower Eye 25 februari 2015 Sydney Tower Eye, 25 февраля 2015 года

ВАЖНАЯ ВСТРЕЧА

УТРО. Мари отдыхает в отеле перед предстоящим вечером концертом, который состоится на открытом воздухе перед Сиднейским оперным театром. Мике хочет воспользоваться случаем, чтобы показать Оскару, где у его родителей давным-давно состоялась помолвка. Я иду с ними, и мы, гуляя по туманному и дождливому, но всё равно по-летнему тёплому городу, направляемся к телебашне со смотровой площадкой Sydney Tower. Улицы кажутся знакомыми, совсем как дома. Здесь такие же бутики и галереи, как и в Стокгольме, Гамбурге или Нью-Йорке. Hugo Boss, Footlocker, Gant, Prada…

И здесь, на другом конце света, мы наблюдаем нагромождение эмблем потребления западного мира. Кроссовки от Nike, свитера от Lacoste, сумки от Burberry или Mulberry. Все это перемешано с магазинчиками для туристов, в которых продаются местные товары, такие как шкуры кенгуру, меховые угги, украшения с опалами и вязаные вещи из шерсти опоссума и мериноса.

И посреди всего — телебашня Sydney Tower.

Лифт уносит нас высоко вверх, мы выходим. Мике немного растерянно оглядывается вокруг себя.

— “Здесь всё не похоже на то, как было больше 23 лет назад”, — говорит он.

В то время было меньше магазинов для туристов и не так много охранников, недвусмысленно указывающих на кассу, где от тебя ожидают, что ты купишь билет на просмотр фильма об Австралии в 3D, перед тем, как можно будет пройти к собственно смотровой площадке.

Мы делаем, что нам говорят. Надеваем 3D-очки и хихикаем, будучи одновременно и полными ожидания, и смущения, как это бывает, когда тебя ждёт нечто захватывающее и в то же время немного легкомысленное. Во время просмотра мы стоим и крепко держимся за перила, и нас уносит в головокружительный мир кино с величественными видами Австралии. Когда на экране бушуют волны, то кажется, что в лицо летят брызги.

Когда нас после этого выпускают в помещение округлой формы, у нас слегка кружится голова. Перед нашими взорами через огромные стекла 309-метровой в высоту башни расстилается Сидней.

Именно здесь происходила их помолвка. А город, который мы обозреваем, и есть то место, где в декабре 1991 года и началась история любви Мари и Мике. Мы прогуливаемся по кругу и любуемся видами со всех сторон. Замечаем здание Оперного Театра и стадион для игры в крикет. Мике рассказывает о том, какие были развлечения в Сиднее в то время, в начале девяностых годов. О том, что страх перед СПИДом оставил здесь следы чёрного юмора. В одном из баров, который назывался “Test Tube Factory” / «Завод пробирок» обслуживающий персонал был одет в медсестёр и подавал напитки из пробирок.

У Мике тогда дома в Швеции только что завершился длительный роман, и он собирался в дальнее путешествие. Он намеревался отправиться прямо в Новую Зеландию, но его приятель Пелле Альсинг предложил ему на пути заехать в Сидней, где Roxette должны были завершить длинный мировой тур, выступив перед 11 000 зрителей в Quantas Arena, в том же месте, где всего лишь через пару дней они будут выступать снова. Перед таким же количеством восхищенных зрителей.

В воскресенье, 15 декабря 1991 года, на пляже Bondi Beach на окраине Сиднея и наладился осторожный, пока ещё неуверенный контакт между Мике и Мари, который затем со скоростью лавины превратился в нечто всё сметающее на своём пути и грандиозное.

В тот же вечер около двадцати человек собрались для того, чтобы поужинать в городе. Это были некоторые члены команды Roxette, те, кто ещё не уехал домой, и одна американская съёмочная группа. Мари пригласила Мике присоединиться к ним, и за ужином им обоим стало ясно, что они влюбились друг в друга. И стало понятно другим людям за столом — это было множество удивлённых взглядов.

Как можно объяснить то, что происходит, когда два человека влюбляются, здесь и сейчас?

— “В её глазах я увидел самого себя. Я увидел тоску, которую мы разделяли друг с другом, одиночество, которое тяготило нас обоих. Мари была мировой знаменитостью, и существовал публичный образ той, которой она была. Но не этого человека я видел или испытывал к нему влечение, несмотря на то, что я всегда восхищался Мари как артисткой. Казалось, что я знал, кем она была под этой маской. Ей был нужен некто. Ей был нужен я. А мне — она. Наверное, это звучит странно, но всё было именно так”.

Всё произошло невероятно быстро. Не прошли и суток c того времени, как Мике начал своё путешествие с целью самореализации, и вот он уже встречает Мари и влюбляется в неё. И спустя такое же количество проведенного с нею времени он спрашивает, не хотела ли бы она с ним обручиться.

— “В то же время я был готов к тому, что она пожелает, чтобы всё происходило не так поспешно. Она была мировой знаменитостью. Как она могла бы быть уверена в том, что я являюсь человеком, который не обманет ни её чувств, ни нанесет ущерба её активам? Мне кажется, что в её положении было бы естественным проявлять сдержанность. Но с первого мгновения я на сто процентов ощущал доверие с её стороны”.

Половина бюджета, который был с собой у Мике в поездке, ушла на то, чтобы купить обручальные кольца. За двое суток путешествия он умудрился потратить половину того, что должно было бы хватить ему на год. Билет, который он купил до Новой Зеландии, был невозвратным, поэтому ему пришлось явиться в агентство по продаже билетов и сослаться на особые, форс-мажорные обстоятельства.

— “Я просто сказал, что встретил женщину своей жизни, и что мне нужно остаться ещё на день, чтобы обручиться с ней. Персонал компании Quantas решил, что всё это очень романтично и мило, и они помогли мне. Пока они заново резервировали мне билет, мы болтали, и одна женщина на стойкой поинтересовалась у меня, что за девушку я встретил. «Вы мне не поверите, если я вам скажу,» — ответил я”.

— “«Как хорошо вы знаете друг друга после 24 часов знакомства?»”

— “«Мы едва знакомы,» — отвечает Мике.”

— “В любом случае, мы знали, что мы нашли друг друга, вот так просто”.

В четверг после проведённого на пляже воскресенья у них состоялась помолвка наверху на смотровой площадке телебашни, где мы сейчас стоим, Мике, Оскар и я.

На следующий день Мике продолжил свою поездку в Новую Зеландию, а Мари отправилась в Стокгольм вместе с Андерсом Херрлином делать свой сольный альбом “Den ständiga resan”. Свежеобручённая пара узнавала друга с помощью телефонных разговоров.

— “По моему мнению, это одна из причин, почему мы всегда были и остаёмся друг для друга лучшими друзьями”, — говорит Мике. — “Что мы одновременно и учились говорить друг с другом. Мы рассказывали друг другу о своей жизни, и уже тогда научились не иметь друг от друга никаких секретов. Всегда быть открытыми. Вообще, это был просто идеальный способ начинать отношения. Мы говорили, говорили и таким образом становились всё ближе друг к другу”.

Мике, Оскар и я покосились на тучи и выразили общую надежду, что они рассеются до начала вечернего концерта.

Какое-то время мы втроём молча обозреваем город, а потом начинаем говорить о том особенном чувстве, которое возникает у человека, когда он находится так далеко от дома, как мы. Мике говорит, что, наверное, дело было именно в нём, этом чувстве, что он решился с головой броситься в роман с Мари.

— “Встретились бы мы в Стокгольме, или же в наше время, не думаю, чтобы кто-то из нас двоих решился проявить свои чувства так, как сделали мы. Но тогда, на другом конце земного шара, не имея под рукой интернета, который даёт возможность всё равно почувствовать себя наполовину как у себя дома, всё казалось не таким уж опасным. Мы всецело находились за пределами своего привычного круга. И на этот раз я решил быть спонтанным в своих чувствах. А это на меня абсолютно не похоже”.

В тот раз, когда Мике отправился в Австралию, он летел эконом-классом и с пересадками в Хельсинки и Сингапуре, чтобы поездка обошлась дешевле. Его жизнь с Мари стала совсем другой.

— “После Сиднея мы снова встретились в Лос-Анджелесе. Мари пожелала, чтобы я поехал и оставался с нею до конца тура. Сначала я не хотел. Мне не хотелось быть чем-то вроде приложения. Но в то же время мне хотелось быть с Мари, а обстоятельства были такими, какими они были”.

Жизнь Мике начала коренным образом меняться. Вдруг он стал летать исключительно первым классом, в отличие от других музыкантов группы — с которыми он себя, собственно, и идентифицировал.

С Мари он чувствовал себя дома, но с другой стороны, он всё же больше был с музыкантами группы. Он называет жизнь с Мари во время гастролей фантастической, роскошной, весёлой, и всё же иногда ещё он чувствовал растерянность и одиночество.

— “Большой наградой за поездку в тур является возможность стоять на сцене. Сплочённость, которую ощущаешь, будучи членом группы, она само собой разумеющаяся. Ты даже не задумываешься над этим, когда ты в группе. Но ты начинаешь об этом думать, когда ты стоишь в стороне. Быть с музыкантами — это как раз моё. Но я до сих пор иногда чувствую себя лишним”.

— “Но позитивное, само собой, всё перевешивает,” — говорит Мике.

— “То, что выпало на мою долю, это, конечно, просто фантастика. Мари сделала реальностью огромную мою мечту. Было круто иметь возможность испытать это вместе с ней, вместе с Roxette, вместе со всеми фанатами. Иметь возможность жить этой жизнью. Быть свидетелем её фантастического успеха, находясь в непосредственной близости от неё. Она дала мне пропуск в невероятно захватывающую и весёлую жизнь. Она сделала её возможной для меня, в том числе, и в финансовом отношении, жить той жизнью, которой я и хотел жить. Иметь возможность сидеть в студии и писать песни, это как раз то, о чём я мечтал. Теперь я мог это делать”.

И, кроме того, у него появилась сила, которую дает большая любовь.

— “Она дала мне чувство собственного достоинства, с ней я обрёл почву под ногами. Она дала мне смелость и энергию, чтобы быть тем, кем я есть, просто потому, что она была той, кем она является. У неё было всё. Она дала мне всё. С тех пор, как Мари заболела, моя жизнь переключилась на то, чтобы заботиться о ней и помогать ей. Полагаю, можно взглянуть на это с той точки зрения, что это своего рода всеобщая справедливость, что у меня появилась возможность выразить ей свою благодарность за всё, что она для меня сделала”.

Мы решаем, что нужно спускаться с башни на лифте. На пути обратно в отель мы собираемся зайти в один из бутиков Prada посмотреть на рубашки для Мари, в которых она хочет выступать на сцене.

— “Только подумать, что я на это решился”, — говорит Мике, бросая последний взгляд на открывающийся перед нами вид. — “Вопрос о помолвке задал именно я, не успев даже всё обдумать. И у меня до сих пор стоит перед глазами, как Мари сидит там в своем халате, потом встает, поднимается с места с поднятыми вверх руками и отвечает: “ДААА!””

“Vi blev så otroligt starka ihop” “Вместе мы стали невероятно сильными”

РАССКАЗ МАРИ

БЫЛИ ЛИ У МЕНЯ СОМНЕНИЯ, когда Мике попросил моей руки?

Нет, ни одной секунды! Это был он, я это знала. Тот, кого я ждала. Это была такая фантастически большая любовь, которая бывает только раз. Он видел меня такой, какая я есть.

Я помню, как всё было. Это случилось как раз перед Рождеством, в Сиднее. Со мной был мой друг Пэр Ларссон. Только что завершился длинный тур по Азии и Австралии. У Пэра с собой были имбирные печенья и глинтвейн, который мы разогревали на чайнике в моём гостиничном номере.

Я и раньше несколько раз встречала Мике. Мы даже однажды совместно ходили в ресторан вместе с нашими тогдашними половинками. Поскольку он тоже музыкант, то у нас много общих друзей и знакомых, например, барабанщик Roxette Пелле Альсинг. Один раз мы столкнулись с Мике на празднике в честь дня рождения Лотты, подруги Пелле.

Мы знали друг друга, но не общались. Я считала его интересным, и он мне приглянулся. Но кто-то из нас двоих всё время был несвободен.

Когда в тот самый день я возвращалась с пляжа, то по пути в отель я сидела в такси с Мике и Пэром. Определённо что-то закрутилось уже тогда. Но мы были стеснительными и осторожными. Где-то по дороге Пэр начал ныть, что он голоден и хочет выйти, чтобы купить себе бутерброд. Мы с Мике остались сидеть в машине, и оба чувствовали себя немного смущенными и не знали, о чём говорить. Потом я рассказала об этом Пэру, сказала, что никогда раньше он так долго не ходил за бутербродом!

Позже вечером вся команда Roxette отправилась в ресторан, чтобы отпраздновать завершение тура. Я поинтересовалась у Мике, не захочет ли он присоединиться. И тогда всё вспыхнуло по-настоящему. Как будто кто-то сильно хлопнул в ладоши, и тут произошел взрыв. Посыпались искры. Родственная душа. Это был он.

Как объяснить то, что происходит? Было ощущение того, что это безумно хорошо и правильно. На этот раз я знала, что Мике — это та самая большая любовь, вошедшая в мою жизнь, и что нужно просто отпустить ситуацию и слушать, что говорит сердце. Вместе мы стали невероятно сильными.

У нас состоялась помолвка, и после этого я оправилась домой работать над моим сольным альбомом, чему я, находясь в поездке, и посвящала всё свободное время. Мике продолжил своё путешествие и полетел в Новую Зеландию. Пришедшие потом счета за телефонные разговоры были самыми большими, с какими я когда-либо имела дело. Когда их увидел Янне Бейме, занимавшийся моими финансами, он позвонил мне, чтобы спросить, в чём дело. Он сказал, что, скорее всего, в счёте допущена ошибка, и что несколько нулей там лишние. Или же речь идёт о любви.

И ведь так оно и было.

Мы с Мике начали наш отношения с того, что разговаривали друг с другом по телефону, точно так, как я тебе и рассказывала. Мы находились в разных частях земного шара, но мы общались каждый день. Мне всегда нравилось и нравится обсуждать и дискутировать с ним буквально обо всём. И даже после, когда мы уже могли быть вместе.

Альбом, над которым я работала после моего возвращения из Австралии, получил название “Den ständiga resan” / “Бесконечное путешествие”. Во время турне я писала тексты и сочиняла песни для него. Получилась такая мрачная и печальная пластинка, речь в которой шла об одиночестве, тоске и растерянности, о чувствах, которые я ощущала последние несколько лет. Продюсером был Андерс Херрлин, и наша совместная работа проходила очень весело и креативно. Он — самый лучший продюсер, который у меня когда-либо был. Он очень легкий в общении и чуткий. И ещё у нас был просто роскошный бюджет, и мы могли свободно выбирать, с какими музыкантами сотрудничать. В то время Андерс слушал много атмосферной музыки, насыщенной чувствами и электронными тембрами, что однозначно частично подействовало и на меня. Но вообще у меня было ощущение, что я в первый раз решаю сама, а для меня это было очень важно. После всего проведенного с Roxette времени было здорово и просто жизненно необходимо иметь возможность выражать себя на шведском языке, по моим собственным правилам.

Альбом “Den ständiga resan” по большей части я сочинила сама, и я очень этим горжусь. Этот альбом и еще “Sparvöga” имеют для меня самое большое значение, поскольку песни на них очень личные и повествуют обо мне.

То, что пластинка была названа именно так, связано с тем, что в то время моя жизнь представляла собой непрерывное путешествие. Не только потому, что меня никогда не было дома, но и потому, что таково было состояние моей души. Мне было сложно усидеть на месте, это у меня с детства. Никогда и никакого покоя ни в чём. В период написания тех песен, до того, как я встретила Мике, я чувствовала себя плохо и не знала толком, где бы я могла ощущать себя как дома.

Встретив Мике, я как будто, наконец, вернулась домой, после многих лет поисков. И то чувство, которое возникло у меня после встречи с ним, я описала в тексте одной из песен, последней песне на пластинке, она называется “Till sist” / “Наконец”:

Så var du bara där

И вот ты просто был там

Jag såg ditt ljus i mörkret

Я увидела твой свет в темноте

Plötsligt lyste solen

Вдруг засияло солнце

i mitt hjärtas mörker

во мраке моего сердца

äntligen du kom

Наконец ты пришел

till sist till sist

Jag älskar dig min vän

Я люблю тебя, мой друг

Mer än du någonsin tror

Больше, чем ты можешь поверить

Jag trodde aldrig att kärlek

Я никогда не думала, что любовь

var en känsla så stor

это такое огромное чувство

Если бы мы с Мике не встретились, не знаю, были бы у меня силы продолжать с Roxette дальше. Мне было тяжело справляться с приватной стороной гастрольной жизни, я зависала в барах и много пила. Я часто грустила, и мне было сложно общаться с прессой, потому что им нужно было всегда говорить правильные и хорошие вещи. Нужно было постоянно быть доступной для всех, всегда широко улыбаться и быть весёлой. Артистка Мари Фредрикссон росла, а платила за это женщина Мари. У меня становилось всё меньше и меньше пространства, чтобы оставаться самой собой. А когда я была сама собой, я чувствовала себя неуверенной, маленькой и растерянной.

Но тут я начала снова обретать свой трон в Roxette, своё желание продолжать жить такой жизнью. Внезапно я получила возможность увидеть всё другими глазами. Жизнь снова наполнилась радостью.

Понятно, что для нас начинать обычную жизнь друг с другом было чем-то особенным, тогда как ничто в моей жизни не напоминало эти самые будни. И зачастую такая обыденная жизнь и была тем, о чём я больше всего тосковала. Для меня было чудесным стоять в прачечной и гладить одежду. И всё тому подобное. Это был такой прекрасный и разительный контраст с гастрольной жизнью. Что это не артистка Мари вернулась домой, а частное лицо, обычная женщина Мари, наконец, получила возможность быть само собой.

В то время много чего происходило вокруг Roxette и меня. Это занимало очень много места и в нашей совместной жизни. Мике хорошо с этим справлялся, и ему редко мешало то, что он был на вторых ролях, несмотря на то, что вокруг группы и меня в то время была такая истерия. Он считал это забавным, говорил, что это примерно как в старом фильме о Битлз, когда за ними гонятся фанаты. Хотя так оно и было на самом деле.

И он так мною гордился.

Мы практически не жили дома. Когда мы возвращались домой с гастролей, то весь пол в прихожей был завален рулонами бумаги. Это мог быть факс от какой-нибудь звукозаписывающей фирмы в Индонезии, в котором сообщалось, что мы там находились на вершине хит-парада. Или от звукозаписывающей компании в Тайване. Я была избалована успехом, и мне в голову не приходило, что могло быть иначе.

Если где то мы были на втором месте, то это было уже разочарование. Тогда мы удивлялись и думали, что, наверное, здесь что-то не так. Не хочу показаться заносчивой, конечно же, мы считали, что наш успех — это что-то грандиозное и своеобразное. Но каким-то странным образом ты к этому привыкаешь. Было бы смешно отрицать это.

В те времена, в начале девяностых, было довольно сложно иметь такую известность, как у нас с Пером. Если я просто отправлялась куда-нибудь пообедать, это становилось целым событием.

Я всё время была в центре внимания.

Дома в Швеции Мике мог попасть в неловкую ситуацию, как, к примеру, когда он предварительно заказывал столик в ресторане, мы приходили туда, и хозяин заведения его просто не видел, а был сконцентрирован только на мне. Или я ещё помню случай в магазине ковров. Мике хотел посмотреть один ковер, но интерес продавца был направлен исключительно на меня, как будто Мике был просто воздухом.

Когда мы только влюбились друг в друга, мы были на гастролях, а Roxette — на пике своей популярности. Мике зачастую казался очень печальным тот факт, что нельзя вот так пойти куда-нибудь со своей женой поужинать, как все обычные люди.

Делать подобные вещи, только мы с ним вдвоём.

Моя гастрольная жизнь была полностью расписана наперёд. Особенно раньше. Постоянно возникали разные промоутеры или т.п. Любое общение было организовано. И мы не могли никуда пойти без того, чтобы не быть узнанными и чтобы не началась шумиха.

Один раз в Буэнос-Айресе Мике забронировал столик только для нас двоих в ресторане, который находился в шаговой доступности от отеля. Единственный человек, которого мы посвятили в свои планы, был организатор тура по имени Дейв Эдвардс.

Всё, чего мы хотим, это побыть в покое, сказали мы ему. Когда мы прибыли в ресторан, мы поняли, что он всё-таки прислал пятерых охранников. Мы их узнали, несмотря на то, что они сидели слегка замаскированными в тренчкоты и шляпы с широкими опущенными полями за столиками снаружи ресторана.

Мы послали им бутылку шампанского.

Когда позднее вечером мы закончили свой ужин на двоих, на улице уже собралась толпа из примерно трехсот человек. И тогда мы, конечно же, были очень рады, что охранники смогли прийти нам на помощь и проводили нас обратно до отеля.

Во время Joyride-тура в 1992 году в Буэнос-Айресе Roxette выступали на стадионе, где собралась тысячная публика. Самый крупный аргентинский телевизионный канал показал наше выступление, а в тот же вечер конкурирующий канал показывал другой концерт, из Цюриха.

Мы были повсюду.

Было бы наивным полагать, что мы бы могли вместе так просто пойти куда-нибудь поужинать, как любая другая супружеская пара. Но мы так страстно желали сделать что-нибудь сами по себе.

Когда публичность давила на нас уже слишком сильно, для нас становилось всё более важным иметь своё личное пространство.

Например, когда мы собрались сыграть свадьбу, нам хотелось сделать это в узком кругу. Только наша семья, родственники и наши друзья детства. Roxette занимал столько много места в нашей жизни, а мне хотелось выйти замуж в тишине и покое. Это должно было быть, прежде всего, семейное торжество. У нас всегда были очень хорошие отношения с семьями друг друга. Моя семья с любовью и теплом приняла Мике, а мама Мике стала одним из самых важных людей в моей жизни.

Мы собирались как можно дольше хранить в тайне новость о нашей свадьбе. Чтобы это оставалось нашим личным делом.

И тем не менее, новость об этом просочилась наружу. Кто-то заметил меня примеряющей свадебные платья. Некто, кто занимался финансами Roxette, навестил нас. Он рассказал о том, какие ходят слухи и предупредил нас, чтобы мы не делали ничего, чтобы выходило за пределы контроля администрации Roxette. Сказал, что будет только беспорядок возле церкви, и что они должны быть там и взять на себя заботы в связи с этим событием. Если мы собираемся пожениться, то мы должны делать это через них. Это выглядело как предупреждение с самыми добрыми намерениями. Что таким образом мы могли бы избежать беспорядка и хаоса.

Самостоятельно заниматься свадьбой стало для нас возможностью показать свою независимость. Показать, что это — частное мероприятие, а не свадьба в рекламных целях, не имеющая к бизнесу никакого отношения. Многие люди вмешивались и излагали свою точку зрения. Но в то время я чувствовала себя настолько уставшей от Roxette, а Мике полагал, что сложно жить, когда наша личная жизнь постоянно должна была согласовываться с менеджментом. Как будто это Roxette собирался играть свадьбу, а не мы с Мике.

Мы сочетались браком в мае 1994 года в церкви в том местечке, где я провела детство, в Эстра-Юнгби, а само торжество проходило в Мёлле. Пресса об этом разузнала, но они вели себя тихо. Собралось множество фанатов, тем не менее, настроение у всех было исключительно весёлое. Не понадобилось никаких охранных заграждений, была чудная атмосфера и прекрасный праздник, который продлился два дня.

Жизнь до и после свадьбы была сумасшедшей. После этого нам позвонил тот самый человек, который тогда хотел организовать нашу свадьбу. Не для того, чтобы поздравить нас, а для того, чтобы сообщить, как они разочарованы. Они так опечалены тем, что не могли порадоваться вместе с нами.

В международной прессе стали спекулировать на том, что Roxette находится на грани распада. Некоторые из наших друзей чувствовали себя отстранёнными и разочарованными. Сегодня я понимаю, например, что Пер и Оса были обижены. Но, в то время, я смотрела на это по-другому. Единственное, чего мне хотелось, это быть просто обычной женщиной Мари, которая выходит замуж. Именно это было для меня важным тогда.

Спустя полгода с нашей встречи мы уже ждали Юсефин. Нам обоим было за тридцать, и мы любили друг друга, так чего же было тянуть? Она родилась в апреле 1993 года.

Когда я уже точно знала, что беременна, мы были в гостях дома у Пера и Осы в Хальмстаде Мы собрались для того, чтобы спланировать наше будущее, предстоящие концерты, обсудить мысли о рекламе и гастролях. Такие вещи согласовываются на год вперед. Когда я сообщила, что весной стану мамой, то сначала все вдруг онемели. А потом все ужасно обрадовались за нас. Но было ощущение, что они с трудом могли поверить в то, что это может произойти.

Когда Юсефин исполнилось несколько месяцев, мы отправились на Капри записать песни для альбома ”Crash! Boom! Bang!”. Затем мы отправились в мировой тур, а Мике, Юсефин и няня поехали с нами.

Больше всего мне хотелось просто быть с ними, но я была вынуждена ещё и работать.

В то время мы всей семьей жили в моей квартире на Вэстманнагатан. Няня переехала в квартиру Мике в Сёдере. Но нам так хотелось иметь свой дом, который был бы нашим общим с самого начала.

На Капри нам приходили факсы с предложениями разного жилья. Дом, в котором мы сейчас живём, и появился с помощью одного из этих факсов. Мы сразу поняли, что это было то, что мы и хотели. Мы смогли построить себе студию прямо дома, о чём мы и мечтали.

Многие задавались вопросом, что же будет с Roxette, когда у нас появятся дети. Но с Юсефин у нас не было проблем, а потом родился Оскар, а после уже у Пера и Осы появился их сын Габриэль. У нас хорошо получалось сочетать гастроли с детьми, мы просто брали свои семьи с собой.

Как раз перед тем, как мы встретились с Мике, я приобрела летний домик в Хавердале. Он находится на некотором удалении от Хальмстада, это место на западном побережье с фантастически красивой природой и песчаным пляжем длиной в четыре километра. Дом в Хавердале стал первым нашим жилищем, которое мы с Мике вместе обустраивали.

Но нам редко удавалось бывать там, и даже когда мы там находились, нас редко оставляли в покое. Приезжали фанаты из всевозможных уголков земного шара и прокрадывались, прячась в кустах. Помню, как однажды в середине лета после полудня, когда мы закончили обедать на террасе, мы вместе с тарелками потихоньку перебрались в дом, чтобы нас не заметили.

Но вскоре нас всё равно обнаружили. “Прошу прощения, я проделал целый путь из Антверпена...”

Ну и что нам оставалось делать? Только раздавать автографы, которые они хотели получить.

В конце концов, тот дом мы продали.

Ещё мы тосковали по теплу. Мы мечтали вместо того дома купить дом в Испании. Но это произошло не раньше того, как я заболела. Тогда мы стали искать жильё по-настоящему. Только впоследствии Мике рассказал, как он тогда размышлял. Он знал, как я люблю находиться в тепле, и ему хотелось, чтобы до того, как я умру, у меня было ощущение того, что я успела осуществить одну мою сокровенную мечту.

Покупка дома в Испании, возможно, и не была самой лучшей сделкой, в том числе и потому, что рынок недвижимости оставался таким же, каким он был после того, как разразился финансовый кризис. Но мы чувствовали, что это было правильное решение.

Когда мы находились в Испании, мы делали всё возможное, чтобы отвлекаться от постоянных мыслей о болезни. Там не было врачей, больниц, беспокойства. Мы даже обследовали школы в округе, потому что подумывали переехать туда на постоянное жительство. Но, в конце концов, мы пришли к мнению, что мы не можем лишить детей их привычного круга общения с их друзьями, который у них есть здесь дома. Всё было как-то ненадёжно, мы чувствовали себя неуверенно. И, кроме того, до Каролинского госпиталя со всеми врачами, которые меня лечили, было всего десять минут. Там были мои медицинские карты.

Оставаться жить в Швеции было надёжнее.

У нас с Мике никогда не было собственных мужских или женских компаний, с которыми бы мы общались каждый отдельно друг от друга. Мы всегда главным образом общались и общаемся друг с другом. Когда мы выходили в город, чтобы развлечься, мы вкусно ели, а затем слушали какую-нибудь группу.

Нам нравилось, например, ходить в джаз-клуб Fasching. Или проводить вечер в городе, в каком-нибудь другом клубе. Мы считали классным, когда можно было пойти куда-то. Когда дети ночевали у бабушки, мамы Мике, мы могли устроить вечеринку у себя дома.

Моя подруга Марика недавно напомнила мне об этом. Как мы раньше всегда говорили, что если есть что-то, за что мы бы хотели, чтобы нас помнили, так это за наши праздники.

Нам очень нравилось устраивать праздники для наших друзей. Зачастую само планирование было не менее увлекательным. Организовывать что-то вроде мероприятия, на которое бы и сам с удовольствием сходил. Мы тратили много энергии, времени и денег на еду, напитки и развлечения. Найти нужного повара, составить список гостей и пригласить лучшую группу для музыкального сопровождения. У нас было правило — никто не должен сидеть за столом. У нас и у самих хватает воспоминаний о том, что это такое — очутиться рядом с каким-нибудь занудой, с которым вынужден сидеть и поддерживать беседу. И мы приглашали только весёлых людей, подавали лучшее угощение и лучшие напитки, какие только могли найти для наших гостей, которые сами могли выбирать, где им сидеть или стоять, или с кем они хотят беседовать.

Лучшей наградой было то, когда друзья после этого звонили и рассказывали, что им было так же весело, как и нам.

Сейчас наша совместная жизнь изменилась. Чтобы вернуть всё назад, потребовалось время. Я не знаю, как мне это описать. Но, прежде всего, когда я заболела, я научилась признаваться самой себе в том, что я себя чувствую плохо. Раньше я всегда всё делала по максимуму. Таким образом, сейчас я чувствую себя самой собой в большей степени. Мы были вынуждены продолжать жить уже в новых условиях, и в горе, и в радости.

Мике всегда оставался и остается на моей стороне. Он вполне мог бы захотеть развестись со мной. И я бы это поняла. В тот период я полностью зависела от его поддержки, но для него самого альтернативы в виде возможности бросить меня никогда не существовало, даже несмотря на то, что я считаю, что ему досталось с моей болезнью. Он часто говорит, что он бы перестал уважать самого себя, если бы он меня подвёл. Что он дал слово быть со мной в горе и в радости. У нас было десять лет, наполненных таким наслаждением! Так просто — и так сложно, — но это так.

Мы всегда могли прийти друг другу на помощь. Когда один из нас слабеет, другой становится сильным и оказывает поддержку.

Несмотря на то, что я заболела, нам хотелось, чтобы наша жизнь и дальше продолжала быть наполненной весельем. Мы хотели показать детям, что даже так жизнь может быть наполненной радостью. Нам не хотелось быть двумя родителями, которые погружены в себя самих и которые только и делают, что печалятся.

Но всё равно есть о чём переживать. Например, о том, как вышло с нашей ролью родителей. Я была тяжело больна, и много лет, к сожалению, не видела толком, как они росли. Мике был полон отчаяния, и он до сих пор часто говорит о том, как и он сам сожалеет, что его не хватало на детей.

Время лечит не все раны. Вместо этого, нам пришлось научиться жить с этими ранами. У нас с Мике заняло восемь или даже девять лет, пока я болела и проходила реабилитацию, до того, как мы снова начали быть вместе сильными. И нам придаёт силы то, что мы справились с этим.

Sidneys operahus 25 februari 2015 Сиднейский Оперный театр, 25 февраля 2015 года

ПОЧЁТНЫЙ ВЕЧЕР

В ВОЗДУХЕ ВИСИТ торжественное настроение.

И было бы странно, если бы было по-другому. Roxette выступает перед лестницей, ведущей к Сиднейскому Оперному Театру, к зданию, считающемуся эмблемой Сиднея. Выступать там — это всё равно, что завоевать приз в связи с мировым турне.

— “Это большая честь и абсолютная кульминация тура”, — так Пер Гессле говорит об этом в своём блоге Roxette.

Пока Мари делают макияж, я иду прогуляться вокруг здания.

Всё послеобеденное время небо затянуто плотными, похожими на мрамор тучами. Когда под вечер начинает темнеть, воздух по-прежнему остается тёплым. Компактный облачный покров делает небо непроницаемо чёрным и не дает увидеть то, что луна выглядит здесь иначе.

Другое наиболее известное здание в Сиднее, арочный мост Харбор-Бридж, украшен подсветкой и сверкает над водой. Из-за его формы в виде гигантской бронзовой дуги в народе его прозвали «Вешалкой», но мне кажется, что оно больше напоминает аттракцион в Тиволи. В дневное время здесь можно увидеть людской поток, движущийся так высоко, что люди похожи на муравьёв, прогуливающихся на мосту длинной в пятьсот метров.

Темнота надвигается и на ботанический сад, расположенный совсем неподалеку. Время от времени слышится звонкий крик попугаев с деревьев и какие-то ещё более таинственные звуки. Я начинаю фантазировать, и мне приходит в голову, что это я слышу летающих собак, разновидность летучих мышей, которые здесь тоже обитают. Как могут звучать их голоса?

Очень много из того, что есть в Австралии, очень похоже на Англию. Но только не тогда, когда речь идёт о флоре и фауне.

В одном из автобусов, обслуживающих тур, обнаруживается паук величиной с кулак, что вызывает некоторую панику, пока один из австралийцев не идентифицирует его и не сообщает остальным, что этот паук не ядовит.

Конечно, он может укусить. В крайнем случае, он может сильно ущипнуть, но не более того.

За пределами Оперного театра, ближе к воде, есть табличка с надписью “Seal Resting Area” / “Лежбище морских котиков”, и в связи с этим, информация о том, как вести себя в случае, если вы вдруг увидели морского котика или морского льва.

Рекомендуется соблюдать приличную дистанцию. Морской лев намного проворнее, чем мы считаем, и если он почувствует, что ему мешают, он может укусить, также как паук.

Похоже, что тут публика помоложе, чем в Вуллонгонге и одеты они более по-городскому. Сцена находится в таком же эстетическом обрамлении дугами, что и само здание Оперного Театра.

Мари сидит на своём высоким стуле и, всматриваясь в публику, выглядит немного озорной и игривой, а в уголках её губ притаилась улыбка победительницы.

Ну, вот я и снова здесь. Вы, наверное, на это уже не надеялись?

Мари одета в чёрный пиджак, ещё на ней чёрный шарф с белыми черепами и чёрные, разорванные на коленях джинсы. Босиком и с накрашенными чёрным лаком ногтями на ногах. Одна её рука лежит на штативе микрофона, и выглядит она так по-королевски, как никогда раньше. Деа на каблуках такой высоты, что хватит и для неё и для Мари. На Кристоффере отливающая золотом рубашка и чёрная шляпа на длинных волосах, которые периодически развеваются, когда дует ветер с океана. На Пелле рубашка в стиле Западного побережья Америки. На Кларенсе скромный серо-голубой костюм и серая шляпа. Магнус весь одет в чёрное, на нём жилетка и широкие брюки, а на Пере — пиджак из золотой парчи.

Участники группы сегодня вечером выглядят необычно красиво. Когда Roxette появляется на сцене, за ними следуют два больших чёрно-белых изображения. Вся сцена выглядит очень стильной и украшенной с большим художественным вкусом.

— “Наверное, это самые прекрасные декорации за всё время!” — как говорит об этом Пер. Басист Магнус Бёрьессон хочет запечатлеть это мгновение и сделать селфи вместе с Пером в самом разгаре концерта на фоне Оперного театра и публики.

Мгновение, которое хочется сберечь и показывать потом дома.

Но, к сожалению, на фото выходят лишь две макушки и темнота. По сравнению с предыдущим концертом, публика здесь более расслабленная. Когда она подпевает в акустической версии “It Must Have Been Love”, то всё это людское море превращается в один огромный праздник любви.

Какой-то сорокалетний на вид американец замечает, что на моей шее висит пропуск за кулисы, и начинает ныть: “Я проделал целый путь из Нью-Йорка, чтобы увидеть Мари. Ну, миленькая, пожалуйста, устрой так, чтобы я позже смог сделать с ней селфи. Ну, миленькая. Подумай, как далеко мне пришлось ехать, и все только из-за неё”.

Я смотрю в его просящие глаза и начинаю сдаваться. Я выкладываю его душещипательную историю Мике, которого не так просто разжалобить, как меня.

Из этого ничего не выходит.

А когда после концерта я вижу Мари, то я более чем начинаю понимать его беспокойство о своей жене. Мари рухнула на стул с бутылкой пива в руках, и выглядит она такой уставшей, что её взгляд то и дело теряется в темноте тёплой ночи.

Она мягко и устало улыбается, когда я говорю, какой красивой она выглядела во время концерта, и как хорошо она пела. Но сейчас у неё больше нет сил. Сил, чтобы общаться с фанатами, сил, чтобы фотографироваться с кем-то.

Довольно быстро мы садимся в чёрную машину, которая везёт нас обратно к отелю. У решётки ворот Пер выходит, чтобы дать автографы для большой толпы фанатов, которые там собрались.

— “Я не могу”, — говорит Мари. — “Просто не получается, как бы мне этого не хотелось. Этот вечер и в правду забрал у меня все силы”.

Оскар машет рукой каким-то фанатам, которые яростно машут ему в ответ. Пару дней спустя, в блоге Roxette будет написано следующее: “Спасибо за то, что помахала в ответ, Мари! Этот день я запомню!”

В этот вечер австралийский шеф концертного агентства Live Nations приглашает группу на вечеринку с едой и напитками в отеле The Langham, в том самом, где со своими семьями проживают Мари и Пер. Но у Мари только одно желание — пойти и прилечь. И в этом своём решении она непреклонна. Ни даже бокала шампанского, чтобы отпраздновать вечер, который был таким чудным.

— “Нет, я пойду к себе в номер. Лучшее, что можно сделать после такого вечера, — это когда у тебя есть возможность побыть в покое. Побыть наедине с собой. Это связано в моей травмой. Я уже не справляюсь со всем этим шумом-гамом вокруг меня. Теперь это так, а не иначе. Мне это уже тяжело. Конечно, очень печально, что я не могу расслабляться со всеми вместе так, как могла раньше. Раньше нам всем было очень весело вместе на гастролях. Мы отправлялись куда-нибудь ужинать или зависали в барах. Так что я бы, конечно, с удовольствием к ним присоединилась, если бы могла, но теперь мне нужно пойти и прилечь”.

Остальные участники Roxette привыкли к тому, что с некоторого времени Мари в свободное время предпочитает отдыхать у себя в номере. Вечеринки после концерта проходят без неё. За столом собираются те дети участников группы, которые отправились в поездку с родителями. Габриэль Гессле, Никки Офверман, Эмма Альсинг Скууг, Ингрид Лундквист и Оскар Боиош.

Мике говорит, что у него становится очень хорошо на душе, когда он видит их всех вместе. Что они все уже стали что-то вроде родственников.

— “Раньше Roxette мне часто казался конкурентом, который мешает нашей с Мари личной жизни. Казалось, что Roxette просто внедрился в нашу семейную жизнь. А сегодня я ощущаю всё в точности до наоборот, как будто вместо этого Roxette стал нашей родной семьей. Нашим детям очень нравится Roxette, гастроли, песни, люди. Они выросли вместе с другими детьми участников группы, и у них с ними очень близкие отношения. В общем и целом, Roxette так много сделал для нас, что, когда я говорю об том, я испытываю волнение. С тех пор, как мы в 2009 году снова стали ездить на гастроли, появилось ощущение, что от Roxette заряжаешься энергией, сродни электрической. Когда ты ощущаешь всю идущую от публики мощь, это просто какое-то чудо, магия. Мы с Мари встретили друг друга благодаря Roxette, группа стоит для нас в центре. Я испытываю огромную и глубокую благодарность перед тем, что Roxette принес с нашу жизнь”.

Во время вечеринки я сажусь за тем же столом, за которым сидят Пер и Оса Гессле, а также две австралийских шишки из Live Nation. Пер, похоже, в отличном, радостном настроении, что всё прошло так хорошо. Ещё два выступления, затем пауза в турне аж до середины мая. А там уже ждет Европа, на 10 мая запланирована премьера в Милане.

— “Это просто замечательно, что Мари вернулась на сцену”, —говорит Пер. — “Но я не удивлён. У неё такая огромная воля к победе. Она из тех немногих людей, которые в психическом плане способны выдержать такого рода поездку”.

Он рассказывает о том вечере, когда они с Кларенсом Офверманом увидели Мари в первый раз после болезни выступающей на сцене.

— “Это происходило на мероприятии под названием Stjärnklart / Звёздная Ночь, где выступают многие артисты. Мари была одной из них и исполняла несколько песен. Я всегда полагался на своё шестое чувство, и тогда для меня было очевидным, что она сохранила свою силу амазонки. Ту силу, которая была у неё ещё до болезни, она опять её показала. Для меня было достаточным увидеть и услышать это, чтобы убедиться в её способности вернуться на сцену. И я знаю, что для этого она и живёт. И ещё я часто спрашиваю у неё: “Чтобы она делала в противном случае? Ну что, сидеть дома в Юршхольме и попивать дорогие вина?” Я убеждён, что единственное, чем она хочет заниматься, это петь и выступать на сцене, и публика отвечает ей такой взаимностью!”

День спустя я прогуливаюсь до отеля, где остановилась Мари. Вечер накануне закончился поздно, он был щедрым на напитки и шампанское, и у меня побаливает голова. Издание Daily Mail напечатало восхищенную рецензию, в которой расхваливали вчерашний концерт, и в заголовке речь идёт о том, что Мари по-прежнему остается неподражаемой иконой стиля с коротко подстриженными светлыми волосами платинового оттенка. “She’s STILL Got the Look.” / “Она по-прежнему шикарно выглядит”. В остальном, журналисты описывают ностальгический вечер, и отмечают то, что теперь Мари не совсем верно берёт высокие ноты, так как она делала прежде. Теперь она берёт чувством, своим присутствием и своим невероятным темпераментом.

На мой стук Мари сама открывает дверь. Она кажется бодрой и в отличном настроении. Она не накрашена, без чёрного лака на ногтях, и одета она в свободного кроя тренировочную кофту. С ногой не хорошо, но и не плохо, но тут уж ничего не поделаешь. В любом случае, она хорошо выспалась и, по её собственным словам, насладилась одиночеством.

— “Раньше одиночество было для меня самым плохим, что есть в жизни, а теперь я его люблю. Как вчера вечером. Я расслабляюсь, и ничего страшного, если я споткнусь. Нужно просто встать и всё. Какое кому до этого дело? Я могу долго чистить зубы, а затем записать что-то, что мне пришло в голову. Мне спокойно и чудесно. Я думаю о будущем, планирую то, что я хочу сделать. Что я, например, хочу домой и снова начать рисовать красками и карандашом”.

Я спрашиваю, не печалит ли Мари тот факт, что по вечерам она не вместе с остальными членами команды?

— “Нет, по этому поводу нет. Я к этому привыкла. Меня печалит то, что сдаёт нога. И всё равно, знаешь, сейчас я чувствую в себе бóльшую уверенность. В том, кто я есть. Я научилась смотреть на всё с хорошей стороны. В течение многих лет я чувствовала себя потерянной в темноте. А теперь я решила для себя не сдаваться. С каждыми хорошо прошедшими гастролями эта убеждённость во мне растёт. Я буду бороться, и бороться, пока хватит сил”.

Меня поражает, как часто Мари повторяет слова “борьба”, “бороться” и “не сдаваться”. Что же заставляет её, несмотря на трудности, двигаться вперёд и только вперёд? Откуда у неё берутся силы?

— “Из детства, я думаю. Тогда много чего было трудным, но я научилась справляться со всем сама. Я всегда стремилась вперёд. Отстаивала свои интересы, по большей части. Это как с пением. Идти вперёд. Выбрать музыкальное направление в школе, подписать контракт на выпуск пластинки. Сидящее внутри меня беспокойство всегда двигало меня вперёд. Сейчас я, наконец, обрела покой внутри себя. Но ещё у меня — железная воля”.

Quantas Arena i Sidney 27 februari 2015 Quantas Arena в Сиднее 27 февраля 2015 года

РАССКАЗ О СЕБЕ

ПЕРЕД КОНЦЕРТОМ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ я обедаю за кулисами арены вместе с Мари. Сегодня она выбрала себе лосося, который ей обычно нравится, но не так, как он приготовлен здесь. Намного больше ей нравится яблочный пирог на десерт, который я должна помочь ей съесть. Одна её рука непроизвольно выворачивается, точно также, как и её ступня. Ей не хватает сил в руке, чтобы отделять ложкой кусочки пирога.

Мари обычно прямо и просто обращается за помощью. Зачем стыдиться или извиняться, чтобы скрыть то, что тебе трудно сделать самой.

— “О, это моя травма”, — говорит она. — “Это рука — ты видишь, как она выворачивается?” Она поднимает руку и показывает мне её.

— “Я так чертовски устала от этого, у меня почти нет сил в ней”.

Мике заходит к нам со своим компьютером. Он показывает фотографии, от которых Мари расплывается в огромной улыбке. На них их дочь Юсефин, кошка Принцесса и подснежники в их саду дома. Конец зимы и вот уже первые цветы.

— “О, скоро мы поедем домой! Как же я скучаю, когда вижу Юсси и цветы!”

Это желание, кажется, даёт дополнительный заряд энергии гримерше Осе, накладывающей макияж Мари. Невероятно огромный таракан вылез на пол, но его тут же поймал в стакан один из австралийских работников арены, который был не так изумлён его видом, как шведы.

Вечером Qantas Арена наполнилась магическим зарядом. Собравшиеся на большой арене, кажется, знают каждую песню, “Sleeping In My Car”, “Joyride”, “Dangerous”, они танцуют и поют, атмосфера в зале безумно весёлая.

Но когда Деа садится за пианино и начинает играть нежную мелодию, которую написала Мари для песни “Watercolours in the Rain”, зал умолкает. В огромном зале слышно только фортепиано и голос Мари.

Seems I’ve been running

All my life

All my life

Like watercolours in the rain

Припев песни “Watercolours in the Rain” напоминает мне о нашем с Мари разговоре в своём гостиничном номере вечером накануне концерта. Знаю, что она особенно рада петь эту конкретную песню, потому что она сама написала для неё музыку, а Пер Гессле написал текст, который так хорошо описывает её саму. Когда я слышу, как она поёт строки о том, как она металась по жизни, и слёзы начинают жечь мои веки.

Меня потрясает, когда я вижу её там в блестящем белом пиджаке. Кроме того, что она является фантастической певицей, эта песня звучит как рассказ о ней самой. И это не только рассказ, в котором повествуется о выживании. Это также история о хрупкости и уязвимости. Это рассказ о ней самой. Это может произойти с кем угодно. И от этого не нужно прятаться. Можно поделиться своей участью и болью с другими.

И публика хочет разделить её историю с ней самой. И это так чётко видно. Вся арена сейчас переживает вместе с Мари. Она протягивает вперед руки, и, похоже, она действительно принимает всю ту любовь, которой награждает её собравшаяся публика. А ещё я думаю о другом. Это щедрость, которой она одаривает свою публику. Что она так щедро показывает людям, как много они для неё значат.

Я действительно считаю, что её восторженные поклонники знают об этом.

Мике смотрит на Мари из-за кулис. Кажется, он также очарован этим моментом. Это просто великолепный вечер.

— “Я чувствую себя таким гордым, когда вижу её. Я горд совершенно по-другому, чем раньше. Мари даёт надежду такому большому числу людей. Людям, которым трудно, ещё труднее, чем мы можем себе представить”.

Но на этот раз гастрольная жизнь скоро закончится. Через два дня нужно будет лететь обратно в Швецию.

— “Я чувствую облегчение, что мы едем домой”, — говорит Мике немного позже.

— “Несмотря на то, что концертная жизнь это сплошь удовольствие, я всегда беспокоюсь о Мари. То, что у неё не хватит сил, что что-то может с ней произойти. Это большое облегчение каждый раз, когда тур заканчивается и что всё прошло хорошо. Как только мы возвращаемся домой, мы снова начинаем скучать по концертам. Беспокойство ждёт нас даже дома”.

Да, жизнь Мике несёт на себе отпечаток беспокойства — а также печали, с которыми он пытается найти общий язык. Он описывает, как трудно сохранять ту эмоциональную составляющую жизни вкупе со страданиями, обрушившимися на его семью. Что иногда ты вынужден от всего отгородиться, но это имеет свою цену. Ты рискуешь полностью отгородиться от всего мира.

— “Каждый день я пытаюсь примириться с нашей судьбой, но это так трудно. Жизнь — это ведь не математика, где плюс и минус компенсируют друг друга. Радость не способна нейтрализовать печаль, но они живут рядом друг с другом”.

Некоторые вещи вновь приходят на память, когда Мике описывает стратегии, которые он выработал и которые помогают ему справляться с трудностями. Одна из них — это рутина. Повседневная жизнь с детьми, которая должна продолжаться и идти как прежде, и которая является утешением, когда всё остальное — это лишь страх и хаос.

Второй стратегией стала позиция жить данным моментом: “Когда я почувствовал, что опасения убивают меня изнутри, я перестал смотреть вперёд. Беспокойство ведь всегда ассоциируется с будущим. Я приучил себя жить настоящим, чтобы держать беспокойство на расстоянии. В настоящем уже слишком поздно, чтобы беспокоиться”. А настоящее — это то, что и есть на самом деле.

— “Радость от того, что тебе было дано испытать большую любовь, превосходит горе от того, что Мари заболела. Это очень печально, что мы были так молоды, когда всё произошло. Мари было 44, а мне было 45. Но то счастье, которое мы испытали до этого, его никто не сможет отнять у нас. И я так радуюсь за наших детей и за наши отношения. Та ситуация, в которой мы теперь существуем, когда Мари страдает от последствий облучения, это наша обыденная жизнь, которой мы живём. Сегодня так трудно понимать и вспоминать, какой была жизнь до этого. Сейчас прошло уже больше совместных лет с Мари после болезни, чем до неё”.

После концерта все участники собрались, как обычно, в гримерке группы. Оскар разливает шампанское для всех, это стало его специальной задачей во время тура. Здесь Мари обычно бывает вместе с группой, и сейчас как раз идет обсуждение того, как прошёл вечер. О том, что было хорошо, а что не совсем получилось. Но в центре внимания именно ощущение праздника. Все в группе пребывают в отличном настроении и эйфории, и все хотят выговориться. Даже если порой могут произойти неприятные моменты.

— “Кристоффер и Пер, похоже, повредили себе пальцы. Они иной раз так сильно бьют по струнам, что кончики пальцев кровоточат. Обоих надо бы за это отшлепать”, — говорит Мари.

Как это зачастую бывает, в этот вечер всех снова поразила Мари. Ведь она — самый центральный человек во время тура. Прежде всего, на концерте она находится в центре всеобщего внимания. Но она также остается очень скрытым от публики человеком. Весь свет рамп направлен на неё на сцене. Но за кулисами она остается в тени.

— “Я думаю, что каждый, у кого есть какая-либо степень инвалидности, понимает, о чём речь”, — говорит Мари.

— “Если ты испытываешь трудности при ходьбе, сложности при чтении или любые иные трудности, то ты чувствуешь себя лишним. Это происходит автоматически”, — добавляет Мари, когда мы говорим об этом.

— “Но дело не только в моей травме”, — отмечает она.

— “Музыкальная индустрия часто означает мужскую индустрию”, — продолжает Мари. — “Трудно сделать так, чтобы твой голос был услышан среди голосов мужчин. Меня сводит с ума, когда я чувствую, что мужчины решают те или иные вопросы исключительно друг с другом и обсуждают это без меня”.

— “Мари является центром Roxette”, — говорит Кристоффер Лундквист. — “Она является тем, кто дает Roxette крылья”. Он соглашается, что в самой мужской, технической и бизнес-ориентированной музыкальной индустрии, она действительно не имеет тот вес и то место, которая она должна иметь.

— “Она — очень эмоциональный человек. Открытый и легкоранимый. Это то, что является основой её работы. Именно то, что публика знает и хочет. То, что трогает всех. Хотя иногда возникает ощущение, что человек с её хрупкостью не очень вписывается в эти рамки. Вместо этого, многие рассматривают её как слабого человека, про которого легко можно забыть и не слушать её мнение. Я считаю, что такие люди, как она, не всегда получают то уважение, которого они заслуживают. Чувствительность является её чертой характера, на чём основан успех Roxette. Для меня нет ничего более важного, чем слушать её и поддерживать”, — говорит Кристоффер.

— “А то, что её рассматривают, как слабую”, — отмечает Кристоффер, — “происходит просто потому, что она женщина”. Кристофферу кажется, что он даже видел, как с Мари разговаривали «через голову» ещё до того, как она заболела.

С ней — как и со многими другими женщинами в музыкальной индустрии.

— “Я продюсировал около ста дисков с музыкантами и исполнителями по всему миру, и то, что в этом бизнесе с женщинами-исполнительницами и музыкантами разговаривают «через голову», это я видел на протяжении многих лет”, — продолжает он.

— “Мой опыт показывает, что мужчины очень часто подходят к творческому процессу с чётким планом в голове — чего они хотят, чего нужно добиться. Ничего плохого в этом нет. Но вот когда происходит что-то неожиданное, из чего может возникнуть что-то действительно хорошее, то подавляющее большинство мужчин боятся именно этого момента. Они считают, что теряют контроль и хотят вновь продолжать придерживаться намеченного плана. Их собственного плана. Женщины, с другой стороны, зачастую охвачены тем, что происходит в настоящий момент, не думая о том, как это называется, к какому жанру это принадлежит или что об этом думают окружающие”.

Именно поэтому Кристоффер предпочитает работать с женщинами.

— “Первые годы меня учили мужчины, а затем я полностью переучивался исключительно благодаря женщинам-исполнительницам, которые стали моими учителями. И музыка от этого становится всё более и более интересной. Я видел много разочарований среди женщин, и лишь немногие из них были в состоянии понять, отчего это происходило. Но я считаю, это происходит от того, что власть всегда принадлежит мужчинам. Власть над компьютерами, проигрывателями, инструментами, процессом записи, деньгами, временными рамками, выходом музыки в свет. Существует столько же способов контроля, сколько и самих мужчин, но речь всегда идёт о контроле и о власти. В организации, которая существует вокруг Roxette, всё доведено до совершенства. Наверное, просто потому, что это настолько крупная и успешная группа, и что тут замешано так много денег. Мне кажется, что некоторые мужчины в этой организации чувствуют подсознательно разочарование, возможно даже гнев, так как все они зависят от Мари. Иногда возникает ощущение, что это почти как если бы в качестве проблемы рассматривали именно её. И почти точно так же было и до того, как она заболела. Это цивилизация сумасшедших, скажу я тебе. И по факту — сильно сумасшедших”.

Но это относится не только к миру музыки, считает Кристоффер.

— “Я часто думаю, что мужчины, как правило, боятся того, что нельзя измерить, контролировать или планировать. Не в последнюю очередь они боятся собственных чувств. И ещё они на самом деле боятся женщин. Это может показаться крайностью, но об этом говорит мне мой опыт”.

— “С моей стороны дальнейшие комментарии излишни. Кристоффер так хорошо это описал, точно так, как я об этом думаю”, — говорит Мари.

Djursholm i maj 2015 Tid för tystnad Юршхольм, май 2015 года Время для тишины

РАССКАЗ МАРИ

ТЫ ЗНАЕШЬ, ХЕЛЕНА, я думаю, мы должны закончить книгу на этом месте. Наступила весна, а я люблю весну, и мне нравится, что я снова дома. Запах черёмухи доносится из моего сада. Вскоре зацветёт сирень. Слышно, как поёт чёрный дрозд. Я прекрасно знаю этот голос, хотя я забыла, как поют другие птицы. Но я всегда буду помнить, как звучит голос дрозда.

Больше всего мне нравится голос соловья. Он всегда звучит в середине мая, и для меня это лучший признак весны. Я жду его каждую весну. Однажды, когда мне было особенно тяжело из-за болезни, я помню, как он прилетел и сел прямо на моё окно. Он прилетел именно ко мне, чтобы поприветствовать меня. Именно такое приветствие мне нужно было в тот момент.

Я особенно сильно люблю птиц. Так удивительно просто слушать их и попытаться отгадать, что это за птица, чьё пение ты слышишь.

Когда мне было семнадцать, мой тогдашний парень Стефан и я отправились наблюдать за птицами, и я научилась тогда распознавать множество видов птиц. До того как я заболела, я могла определить большинство их. Так больно терять такие знания. Порой память возвращается как прозрение, но иногда я совсем ничего не помню.

Когда я была маленькой, природа была для меня большим утешением. Лучшее, что я знаю — цветы. Я наслаждаюсь цветами, как они раскрываются, как они пахнут, как они прекрасны. Я могу часами смотреть на цветочный букет. Я становлюсь просто как зачарованная ими. Белые розы. Они так замечательны, не так ли? Это самое красивое, что я когда-либо видела. До того как я заболела, я знала названия большинства сортов роз. Теперь я не помню ни одного.

У нас в саду всегда были чудесные розы, и у каждой из них было своё красивое название. Однажды ночью были заморозки, и большая часть роз погибла. У нас также была гигантская черёмуха, которую атаковала целая армия паразитов, из-за чего все листья и цветки опали. Такое меня всегда очень расстраивает. Но однажды весной наша черёмуха воскресла. Как же я обрадовалась тогда!

Смерть и жизнь. Жизнь и смерть. В природе есть всё, и боль, и радость. Это история самой жизни.

В нашем саду растёт большая, мощная липа. Этому дереву, должно быть, более ста лет. Я люблю быть рядом с этой липой, это даёт мне силы. Деревья растут медленно и терпеливо. Они дают мне так много сил. Наблюдать за временами года, смотря на деревья, — это настоящий дар.

Ради этого я и живу. Лучше липа, чем Facebook. Чёрт его подери!

Это такой стресс, с которым люди постоянно сталкиваются в своей жизни, с их мобильными телефонами и компьютерами. Я считаю, что стресс разрушает мозг. Никто уже не общается друг с другом в реальной жизни.

Просто сядьте и поговорите, чтобы между вами возник нормальный контакт, вот что я хочу донести до людей. Что, уже никто на это не способен? Дать друг другу такую возможность? Слушать и общаться, по-настоящему. Пер Гессле зачастую находится в цифровом мире, что означает, что мы с ним всё меньше и меньше общаемся друг с другом. Он живёт в своём собственном мирке. Раньше мы намного больше общались друг с другом, мы так много смеялись, это были настоящие сердечные отношения. Конечно же, на это нужно найти время. Сейчас уже мало кто так делает. Все полностью погружены в свои компьютеры.

Все, кроме меня, такое вот возникает ощущение.

Раньше, когда Оскар, Юсефин и Мике сидели за своими компьютерами дома, я сидела где-нибудь в стороне и плакала, потому что я была не с ними. Это вовсе не критика, они просто живут в том мире, каким он выглядит сегодня. Но я чувствовала себя безнадежно одинокой и лишней. И это неизбежно, если ты не владеешь цифровой техникой. Сейчас я с этим уже смирилась и больше не чувствую себя лишней.

Ну, только иногда.

Ну, вот я и снова плачу.

Мари, не плачь!

Порой я должна резко сказать это самой себе. На самом деле, я очень благодарна, даже если я часто плачу. Потому что я живу. У меня замечательный дом. Всё вокруг меня прекрасно. Дом — моя крепость, здесь я могу дышать, здесь я могу играть на пианино. Когда я дома, я гуляю и чем-нибудь занимаюсь. Наслаждаюсь тем, что я сама себе хозяйка и что можно не бояться упасть. Я точно знаю, что и где расположено, и поэтому мне совсем не стыдно, если я вдруг наталкиваюсь на что-то в доме.

Для меня это самое сложное — быть в центре внимания и бояться упасть.

К сожалению, из-за моей ноги мне стало гораздо труднее нажимать на педаль, когда я играю на фортепиано. И всё же. Для меня так важно продолжать писать песни. Я постоянно заучиваю их наизусть, но что касается нот — я давным-давно с этим покончила.

Сидеть с ручкой и бумагой и наблюдать, как всё происходит, это так интересно. Рисовать и писать. Прямо как сейчас, когда мне в голову пришло название для этой книги. И оно мне так сильно нравится, и это только моё и ничьё больше.

Иногда я записываю на кусочке бумаги всего одно слово. Слово, которое очень много для меня значит. Как, например, “тишина”. Я записала его на днях. Тишина — это самое красивое слово, которое мне известно. Мир и спокойствие. То есть то, с чем мне приходится жить. Было чертовски тяжело жить раньше. Сумасшедший темп. Думаю, хорошо, что теперь я становлюсь старше. Можно увидеть жизнь совсем с другой стороны. И чтобы в моей жизни воцарило спокойствие.

Тишина — это прекрасное слово, которое означает спокойствие во всём.

Но теперь я покажу тебе кое-что ещё...

Мари возвращается и приносит свою серую записную книжку. Она садится и склоняется над ней так, чтобы никто не смог в неё заглянуть. Там записаны её самые сокровенные строки. Те, на которые уходит уйма времени, но которые так для неё важны. Она записывает их карандашом, несколько строк на каждой странице.

Мари читает вслух одну из строк: Inez i det tysta (Инес в тишине).

Это вступление или название песни, которую я надеюсь, однажды напишу. Она будет называться “Инес в тишине” и она о моей матери. Она всегда была тихой и прожила всю свою жизнь как бы в стороне. Отец занимал почти всё пространство. Все мы пели и что-то делали. Мама была добрейшим человеком, который всю жизнь вкалывал, выполняя скучную работу на фабрике. А потом на неё обрушилась её болезнь. Ей пришлось так много и так сильно бороться, чтобы сводить концы с концами. Она была удивительным человеком. Я хочу однажды закончить эту песню. Она так много значила для меня, и я хочу, чтобы эта песня разрушила её молчание, дала бы ей голос.

Всё стало совершенно другим с того дня, как я заболела. Я больше не справляюсь со стрессом. Выйти и начать петь — это также является фактором стресса, но это для меня также и большая радость. Просто роскошь.

Но я очень осторожно подхожу к этому вопросу, чтобы мне хватило сил. Должно быть не слишком много концертов в течение одной недели. И как можно больше возможности отдыхать между ними.

В целом, сейчас я отношусь к этому намного спокойнее, чем раньше. Я сплю, по крайней мере, полчаса в обед. Делаю всё, что могу, чтобы достичь внутреннего покоя. Мне пришлось научиться делать что-то одно в один определённый момент.

Я стала гораздо больше бояться выходить на улицу самостоятельно. Это печально. Я даже больше не могу просто выйти погулять в своём собственном саду. Мне нужен кто-то, кто поможет мне идти, даже на короткие расстояния. Сейчас пришла весна, и если становится тепло, мне хочется выйти на улицу, чтобы посидеть и насладиться солнцем. Я так люблю тепло.

Ужасно грустно жить с такой длинной шведской зимой. Я так быстро замерзаю. Этой зимой мы праздновали Рождество у себя дома в Швеции. Я больше никогда не буду делать этого снова. Рождественская ель — такая скукота! И я ненавижу темноту. В следующем году я хочу снова отправиться туда, где тепло. Я так благодарна, что могу порой навещать наш дом в Испании. Хоть во время Рождества в Испании температура не поднимается выше 15 градусов по Цельсию, там всё же в любом случае не так темно.

Времени так мало. У нас есть только одна жизнь, почему мы должны сидеть, уставившись в темноту?

Я выжила. Я приучила себя к мысли, что моя нога может отказать в любой день. Всё может произойти. Но также я знаю, что в жизни могут происходить чудеса.

Кто бы мог подумать, что я снова буду стоять на сцене?

Ну, ладно, я больше не выступаю стоя.

Но я сижу на сцене.

Пою и общаюсь с залом. Это на самом деле чудо, по крайней мере, мне так кажется.

Когда моя нога начала подворачиваться, это был для меня удар. Как будто страдания никогда не закончатся, и постоянно случается что-то новое. И так оно и есть. Они никогда не заканчиваются, эти трудности жизни. Без боли жить не получается.

И всё же.

Фрагменты счастья сверкают как алмазы в гравии. И сегодня я научилась радоваться малому.

Луч солнца. Распускающиеся на деревьях листья. Бутерброд с печёночным паштетом.

Наконец-то я чувствую, что смирилась с тем, что вынуждена жить с последствиями лучевой терапии. Чему быть, того не миновать.

Я потеряла так много лет из-за своей болезни. Кроме этого, это ещё и печаль из-за возраста. Но каждый день я думаю, что я благодарна тому, что сижу здесь.

И я всё ещё могу петь. Это то, что я могу. Единственное, что я делаю действительно хорошо.

Ну, есть ещё кое-что. Поддержание порядка на кухне — ха-ха!

Когда я записывала свой альбом “Den ständiga resan”, в нём есть песня под названием “Tid för tystnad (Время для тишины)”.

Det är inte så mycket jag begär

Я ведь не так многого прошу

Vi ses så sällan är nästan alltid isär

Мы видимся так редко и почти всегда мы порознь

De få stunder när du är här

В те немногие моменты, когда ты рядом

När vi lär oss leva

Когда мы учимся жить

och känna oss som vi är

и чувствовать себя такими, как мы есть

Vi har fått börja om

Мы должны начать всё сначала

så många gånger om igen

столько раз, снова

om igen

и снова

Om vi bara får tid för tystnad

Если бы только у нас было время для тишины

När vi ser och hör och lyssnar

Тогда бы мы видели и слышали и слушали

Ge oss tid för tystnad

Дайте нам время, чтобы помолчать

När vår samhörighet lyssnar

Когда бы наше чувство единства слушает

Vi har valt ett liv att leva i

Мы выбрали одну жизнь, чтобы жить ею

som kostar mod och all vår energi

Это стоит мужества и всей нашей энергии

Men jag tror det finns en plats för oss

Но я думаю, что есть место для нас

och för att komma dit

и чтобы попасть туда

måste tiden bära oss

Время должно унести нас туда

Я то же самое чувствую и сейчас. У меня должно быть время для тишины.

Должно же быть время в жизни для тишины.

Чёрт побери, как много стресса в нашей жизни. Все вокруг бегают и носятся. Иногда я думаю, что это было бы такое облегчение, если бы можно было избавиться от него. Пусть даже я чувствую себя как будто запертой в клетке. Мне пришлось отказаться от некоторых моментов в жизни. Как, например, шопинг. Теперь я не могу этого. Сейчас, перед стартом тура, ко мне домой приезжает стилист с одеждой. Я выбираю иные пути. И с какой-то точки зрения хорошо, что я избавлена от многого, на что у меня раньше уходила масса времени. Болезнь стала трагедией в моей жизни, но есть и хорошие моменты в том, что произошло. Я научилась отбирать и ценить.

Что важно в жизни?

Чёрт побери, ну не шопинг же в торговом центре NК!

Жизнь дается не для того, чтобы загонять себя до смерти из-за каких-то пустяков. Сейчас я вынуждена многому в нынешней жизни говорить нет, что может показаться тебе просто чепухой. Бывают дни, когда я чувствую себя особенно сильной благодаря тому, через что мне пришлось пройти. Я научилась распознавать, что является важным. То, о чём ты должен беспокоиться и то, что является просто пустой тратой времени.

Тринадцать лет моей жизни прошли под знаком траура и печали. Но я на самом деле никогда не сдавалась, хотя я была настолько подавлена и опечалена. Я всегда работала над своей творческой составляющей. Рисовала, сочиняла, пела.

Я сажусь. Записываю несколько строк. Работаю над тем, как должна выглядеть та или иная строка. Стираю ластиком и снова начинаю записывать. Пытаюсь подобрать нужные буквы. Я не успокоюсь, пока не буду довольной результатом. Строка должна быть красивой и в ней должен быть смысл. Обычно, чтобы добиться желаемого, это занимает очень много времени. Некоторые могут принимать это как должное, саму возможность написать что-то чётко и правильно, и понять, что они написали.

Но для меня это самое большое счастье на земле, когда я получаю результат на бумаге.

Возможность выразить себя так, как ты можешь это сделать — это намного важнее, чем всё остальное. Это и возможность поддерживать любовь к жизни, всё, с чем вы сталкиваетесь, и независимо от того, какой может быть ваша судьба.

Efterord Послесловие

РАЗГАР ЛЕТА В ШВЕЦИИ. Дождь льёт как из ведра. В крышу постройки, расположенной снаружи музея морской истории, и которая служит Мари гримёркой, колотит дождь, и это ещё мягко сказано. Гром гремит всё чаще. В большом саду музея 13 000 человек терпеливо стоят под зонтами и дождевиками и ждут.

Мари переживает.

— “Все эти бедные люди из публики. Что же делать? Они ведь насквозь промокнут”.

А что будут делать она сама и группа? Пусть над уличной сценой и есть крыша, ветер дует так, что дождь всё равно будет её заливать.

Визажист Оса Эльмгрен утешает. Всё будет хорошо. А дождь, может, даже придаст концерту настроение. Что-то вроде единения смельчаков.

В остальном, на лицах части членов группы читается усталость. Возможно, это всё спёртый воздух в служебных постройках. Или, может быть, усталость связана с тем, что подходит к концу одна из частей тура, приуроченного к тридцатилетию Roxette. Тура, который стартовал в России в ноябре 2014 года, и в ходе которого уже отыграны 57 из 62 запланированных в Европе концертов. Теперь осталось всего четыре выступления, в Рэттвике, что расположен в Даларне, и потом на Фарерских островах, в Финляндии и Норвегии. Но после наступления нового года опять будет пора собираться в дорогу. В январе 2016 тур продолжится в Южной Африке, а позднее, уже в апреле, в Южной Америке.

Когда Кристоффер Лундквист и Деа Нурберг приходят к Мари на распевку, Мари и Кристоффер говорят о том, что ощущают одно и тоже. Что с нами происходит? Мы никогда раньше не чувствовали себя такими уставшими.

Но нужно просто начать. Мари поворачивается к Дее, и они начинают распеваться. Сначала это звучит так, как будто они мчатся на американских горках, потом слышится ш-ш-ш… я-я … хей-хей … хой хой …Ура! …на-на…ла-ла…

И, в конце концов, раздается: “What’s the time…”

Мари поёт вступление к песне “Spending My Time”.

— “Глубокий вдох!”, — говорит Деа, когда Мари кажется, что ей становится сложно долго держать высокую ноту.

И Мари делает глубокий вдох. Для песни. Для выступления. Подъезжает автомобиль, чтобы по дождю подвезти её, Пера и Боссе Юханссона ко входу на сцену. Пока они садятся в машину, Пер говорит Мари: “Сейчас мы зададим им в Стокгольме жару!”

И они улыбаются друг другу под зонтиками.

И концерт проходит так, как предсказала Оса Эльмгрен. Какое-то особое единение. Дождь идёт такой силы, что все вынуждены сдаться и капитулировать перед этими ливневыми потоками. Кто-то из команды выбегает, чтобы в перерыве между песнями сгрести воду вниз. Пер широко улыбается, а Кристоффер упорно топает ногами, да так, что от них отлетают брызги.

Голос Мари перекрикивает шум ливня.

Hold on tight, you know she’s a little bit dangerous

Держись крепче, знаешь, она немного опасна

She’s got what it takes to make ends meet

У неё есть то, что нужно, чтобы жить в достатке

The eyes of a lover that hit like heat

У неё глаза любви, что обдают тебя жарой

You know she’s a little bit dangerous…

Знаешь, она немного опасна…

Когда я слышу, как Мари поёт “Dangerous”, то я думаю о том, что она рассказывала мне ранее. Что когда после последней операции на мозге ей было как никогда трудно говорить и подбирать нужные слова, то мелодия этой песни была первой, которая ей вспомнилась. Она напевала её без слов, снова и снова. Так, в конце концов, к ней вернулись слова и сама песня.

Когда другие способы выражения были утеряны, музыка осталась. Она построила мостик к словам, а слова стали песней.

Музыка и пение всегда были в жизни Мари как источник сил и утешения. О чём бы мы ни говорили, о радости и печали в детстве, об успехах, одиночестве, борьбе и желании после болезни всё вспомнить, именно пение всегда было той рукой, за которую, идя по жизни, она держалась.

И она не отпустит её никогда!

Diskografi Дискография

АЛЬБОМ (ПРОШЛОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО)

MaMas Barn: Barn som barn — 1982

СИНГЛЫ (ПРОШЛОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО)

Strul: “Ki-i-ai-oo” — 1981

MaMas Barn: “Mammas barn” — 1982

АЛЬБОМЫ (СОЛЬНЫЕ РАБОТЫ)

Het vind — 1984

Den sjunde vågen — 1985

Efter stormen — 1987

Den ständiga resan — 1992

I en tid som vår — 1996

The Change — 2004

Min bäste vän — 2006

Nu! — 2013

СБОРНИКИ (СОЛЬНЫЕ РАБОТЫ)

Äntligen Marie Fredrikssons bästa 1984–2000 — 2000

Kärlekens guld — 2002 (включает в себя пять первых сольных альбомов и концертный альбом “Äntligen Marie Fredriksson Live!”)

Tid för tystnad — 2007

СИНГЛЫ (СОЛЬНЫЕ РАБОТЫ)

“Ännu doftar kärlek” — 1984

“Het vind” — 1984

“Den bästa dagen” — 1985

“Silver i din hand” — 1985

“Efter stormen” — 1987

“Sparvöga” — 1989

“Så länge det lyser mittemot” — 1992

“Mellan sommar och höst” — 1993

“Tro” — 1996

“I en tid som vår” — 1996

“Ber bara en gång” — 1997

“Äntligen” — 2000

“Det som var nu” (дуэт с Патриком Исакссоном) — 2000

“2:nd Chance” — 2004

“All About You” — 2004

“A Table in the Sun” — 2004

“Sommaräng” — 2006

“Ingen kommer undan politiken” (Complainte pour Ste. Catherine) (промо-сингл) — 2006

“Ordet är farväl” — 2007

“Där du andas” — 2008

“Where Your Love Lives” — 2008 (англоязычная версия песни “Där du andas”)

“Kom vila hos mig” — 2013

“Sista sommarens vals” — 2013

“Det är nu!” — 2014

АЛЬБОМЫ (ROXETTE)

Pearls of Passion — 1986

Look Sharp! — 1988

Joyride — 1991

Tourism — 1992

Crash! Boom! Bang! — 1994

Have a Nice Day — 1999

Room Service — 2001

Charm School — 2011

Travelling — 2012

РЕМИКС-АЛЬБОМ (ROXETTE)

Dance Passion — The Remix Album — 1987

СБОРНИКИ (ROXETTE)

Rarities — 1995

Don’t Bore Us — Get to the Chorus! (Roxette’s Greatest Hits) — 1995

Baladas en Español — 1996

The Ballad Hits — 2002

The Pop Hits — 2003

A Collection of Roxette Hits (Their 20 Greatest Songs!) — 2006

The Rox Box / Roxette 86–06 — 2006

XXX — The 30 Biggest Hits — 2014

The Roxbox! (A Collection of Roxette’s Greatest Songs) — 2015

КОНЦЕРТНЫЙ АЛЬБОМ (ROXETTE)

Live: Travelling the World — 2013

СИНГЛЫ (ROXETTE)

“Neverending Love” — 1986

“Goodbye to You” — 1986

“Soul Deep” — 1987

“I Want You” (вместе с группой Ratata и Эвой Дальгрен) — 1987

“It Must Have Been Love (Christmas for the Broken Hearted)” — 1987

“Dressed for Success” — 1988

“I Call Your Name” — 1988

“Chances” — 1988

“Listen to Your Heart” — 1988

“The Look” — 1989

“Dangerous” — 1989

“It Must Have Been Love” — 1990

“Joyride” — 1991

“Fading Like a Flower (Every Time You Leave)” — 1991

“The Big L.” — 1991

“Spending My Time” — 1991

“Church of Your Heart” — 1992

“How Do You Do!” — 1992

“Queen of Rain” — 1992

“Fingertips ’93” — 1993

“Almost Unreal” — 1993

“Sleeping in My Car” — 1994

“Crash! Boom! Bang!” — 1994

“Fireworks” — 1994

“Run to You” — 1994

“Vulnerable” — 1995

“The Look (’95 remix)” — 1995

“You Don’t Understand Me” — 1995

“June Afternoon” — 1996

“She Doesn’t Live Here Anymore” — 1996

“Un Día Sin Ti” — 1996

“No Sé Si Es Amor” — 1997

“Wish I Could Fly” — 1999

“Anyone” — 1999

“Stars” — 1999

“Salvation” — 1999

“The Centre of the Heart (Is a Suburb to the Brain)” — 2001

“Real Sugar” — 2001

“Milk and Toast and Honey” — 2001

“A Thing About You” — 2002

“Opportunity Nox” — 2003

“One Wish” — 2006

“Reveal” — 2007

“She’s Got Nothing On (But the Radio)” — 2011

“Speak to Me” — 2011

“Way Out” — 2011

“It’s Possible” — 2012

“The Sweet Hello, the Sad Goodbye” — 2012

Låtar som varit extra betydelsefulla i Maries liv Песни, ставшие очень важными в жизни Мари

"I'm A Believer" The Monkees — Я смотрела телесериал с участием the Monkees когда была ребёнком. Я очень много думала об ударнике Мике Доленсе. Это телесериал стал дуновением большого мира.

"Valleri" The Monkees — Первый сингл, который я купила сама.

"Nights in White Satin" The Moody Blues — мы с Тиной обе плакали, когда услышали эту песню в первый раз. Мы считали, что это самая красивая песня, которую мы когда-либо слышали.

"Everything I Own" Bread — Еще одна песня, под которую мы Тиной сидели и плакали из-за того, что она такая красивая.

"To Love Somebody" Bee Gees — Так приятно слышать их вокальные гармонии. Я становлюсь такой счастливой.

"No Milk Today" Herman's Hermits — Ещё одна из наших с Тиной любимых песен. Мы сразу же её полюбили!

"I Never Loved a Man (The Way I Love You)" Aretha Franklin — Мало песен так запали мне в душу, как эта. Сколько раз я просто шла и пела её для себя самой. Я также использую её для распевок. Она очень много для меня значит.

"Revolution" The Beatles

"Helter Skelter" The Beatles

"I Want You (She's So Heavy)" The Beatles — Моё сердце разбилось, когда я впервые увидела группу the Beatles по телевизору. Они исполняли "She Loves You" и тогда мне было совсем мало лет. Три песни, которые я выбрала, отображают их более жесткую сторону, которая мне запала в душу. Мне очень нравился Джордж Харрисон.

"Paint It Black" The Rolling Stones — Я слушала их одновременно с the Beatles. И я любила их одинаково сильно, как будто они отображали мои две абсолютно разные стороны души, тихую и зажигательную. Я чувствую себя просто в своей тарелке, когда слышу их жёсткий стиль.

"Lookin 'Out My Back Door" Creedence Clearwater Revival — Я обожаю голос Джона Фогерти. Creedence создали так много хороших песен, что это почти нереально выбрать какую-то одну.

"You Really Got Me" Kinks — Какая потрясающая песня! Не так давно я столкнулась с Рэем Дэвисом. Он попытался со мной пообщаться, но из-за моей проблемы со зрением я его попросту не заметила, а потом стало слишком поздно. Как печально!

"Pinball Wizard" The Who — Эта песня — действительно что-то необыкновенное. Мне нравился этот крайне жесткий стиль, но я долго не могла отважиться попробовать сделать что-то в этом духе. Только много лет спустя я решилась на подобное.

"Get Up (I Feel Like Being a) Sex Machine" James Brown — я была просто сражена наповал, когда услышала эту песню. Когда мне было 12 лет, мы пошли на мою первую в жизни дискотеку. Она проходила в городке Клиппан. Я ничего подобного не слышала доселе. Она просто запала мне в душу. Я была самой счастливой в тот момент.

"Purple Haze" Jimi Hendrix — когда я была маленькой, он был самым великим. Я любила его музыку, его позы и его костюмы. Он служил примером, иконой для меня. Мне было жутко грустно, когда он умер.

"Här kommer natten" Pugh Rogefeldt — Он очень многое значит для меня. Я ходила на концерт Пуга, когда он выступал в Хальмстаде. Тогда он побрил голову, и мне казалось, что он выглядит просто сногсшибательно. Мне очень нравилось, как он выглядел. Позже мы с ним несколько раз пели вместе.

"Guldgruva" Pugh Rogefeldt — Я по-своему интерпретировала эту песню на своем альбоме "Min bäste vän" в 2006 году.

"Din bäste vän" John Holm — Это моя самая любимая песня у Йона Хольма. Я также перепела её на своем альбоме "Min bäste vän". Я была на бэк-вокале и основном вокале на альбоме Йона Хольма "Verklighetens afton", вышедшего в 1988 году. Это очень для меня многое значит. Йон пишет потрясающие тексты песен.

"Tin Soldier" The Small Faces — Восхитительная песня, благодаря которой я познакомилась с Пером Гессле. Мы оба считали, что это одна из самых лучших песен, которую мы когда-либо слышали.

"Blue" Joni Mitchell — Джони Митчелл всегда была для меня той самой певицей, у которой я черпала вдохновение. И эта песня, возможно, является самой любимой в её творчестве. Мне ещё нравится её манера работать с гитарой. Все струны настроены на определенный аккорд, обычно считается, что так играется более открыто.

"Big Yellow Taxi" Joni Mitchell — Это моя вторая из самых любимых песен в исполнении Джони Митчелл. Она является той, кто сделал меня такой, какой я есть, Джими Хендрикс и она. Два абсолютно разных исполнителя, как Близнецы, кем я и являюсь!

"Dream a Little Dream of Me" The Mamas

"As Time Goes By" Billie Holiday

"Strange Fruit," Billie Holiday — Когда я была молодой, я часто слушала джаз. Я покупала старые синглы, в том числе и записи Билли Холидей. Ох, как много же я её слушала.

"All of Me" Ella Fitzgerald — Она была просто невероятной, когда речь шла об импровизации. Я выучила наизусть её манеру исполнения этой песни.

"Blackberry Way" The Move — Фантастическая песня, такая красивая!

"Get It On" T. Rex — Мне нравилось всё, что делали T. Rex, но эта песня — моя самая любимая.

"Everyday" Slade — Эта песня стала самой первой балладой, которую я услышала в исполнении Slade. Было здорово слышать, как её поёт Нодди Холдер.

"All the Young Dudes" Mott the Hoople — Иэн Хантер обладает таким особым голосом, а ещё я считала его таким крутым в его чёрных очках.

"I'm Not in Love" 10cc — Я впервые услышала эту песню на Радио Люксембург и она просто сразила меня наповал.

"You've Got a Friend" Carole King — Невероятно красивый текст и абсолютно особенный голос.

"Without You" Harry Nilsson — Вот это голос!

"Dreamer" Supertramp — В тот вечер, когда я отправилась на концерт группы Supertramp, я повстречала мою первую любовь Стефана.

"Owner of a Lonely Heart" Yes — Мне всегда нравилась группа Yes, и я покупала много из их записей. В основном, это были инструментальные и экспериментальные вещи. Это их хит, который мне очень сильно нравится. Их солиста зовут Джон Андерсон.

"Mr. Blue Sky" ELO — С этой песней у меня связано много воспоминаний. Когда они появились на сцене, они отличались совершенно новым и удивительным звучанием. Какие аранжировки песен они создавали, они делали всегда по-своему.

"All I Wanna Do" Sheryl Crow — У нее тяжёлая судьба. И она мне по-настоящему нравится.

"Stone Me Into The Groove" Atomic Swing — Я до безумия влюбилась в эту песню, когда она появилась. Никлас Фриск поёт так потрясающе здорово. Я бы очень хотела с ним что-нибудь однажды спеть вместе.

"I Do not Know What It Is" Rufus Wainwright — Мой очень хороший друг познакомил меня с музыкой Руфуса Уэйнрайта. В один момент я поняла, какой же он невероятно потрясающий исполнитель. Мой друг умер, когда был моложе, чем я сейчас. Теперь я почти не могу слушать эту песню, потому что вышло так печально. Но песня действительно очень хорошая!

"Nocturne in E Flat Major" Chopin — Я люблю слушать классическую музыку, исполняемую на фортепиано.