# ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ

Мари Фредрикссон, Хелена Фон Цвейгбергк

## ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ

### ПРЕДИСЛОВИЕ

ВО ВЗГЛЯДЕ Мари Фредрикссон есть нечто особенное. Я думаю об этом, когда мы встречаемся с нею в начале осени 2013 года, чтобы поговорить о написании этой самой книги.

Я еду на виллу семьи Боиош в Юршхольме. Здесь она проживает со своим супругом Мике, своими двумя детьми Юсефин и Оскаром и кошкой Принцессой.

Она излучает нечто одновременно мудрое и загадочное. Как будто она была свидетелем того, что она никогда не сможет по-настоящему передать. Головокружительный опыт. Длинные поездки, как по стране, так и заграницу, в темноту ночи и снова на свет, миля за милей вокруг света.

Когда мой взгляд встречается с взглядом Мари, мне сразу становится понятна серьезность ее намерений.

Что ее повествование действительно для чего-то предназначено, как для нее самой, так и для других.

Одной из травм, которая у нее осталась после опухоли мозга, является частичная потеря памяти.

Постепенно она возвращается, и теперь Мари хочет заново реконструировать историю своей собственной жизни.

Но существует и другая важная причина.

"Я хочу, чтобы люди узнали", говорит она с полной уверенностью в голосе. "Я хочу рассказать, как это бывает, когда с тобой случается то, что произошло со мною".

Мы сидим на большом молочно-белом диване в красивом доме. Белые розы в хрустальной вазе. Предметы старины и большой черный блестящий рояль. Картина Эйнара Йолина, от которой трудно оторвать взгляд. Как и множество вилл в округе, все говорит о том, что семья Боиош старается окружать себя красотой, которая сочетается со вкусом и умеренностью с целью осуществления своих амбиций.

Конечно же, я хочу попробовать рассказать ее историю. В тот период, когда мы виделись, с осени 2013 вплоть до лета 2015 года, в жизни Мари многое произошло. Особенно спокойно вокруг нее не было никогда, даже при том, что она всегда боролась за возможность сохранять мир внутри себя самой. Она уже успела побывать в первом сольном туре после болезни, которая навалилась на нее осенью 2002 года. Вместе с Мике они выпустили пластинку под названием "Nu!" Она записала новые песни с Roxette, и группа отправилась в мировой тур, который они начали с России, а продолжила в Австралии и Европе.

Побыв с Мари, не нужно много времени, чтобы понять, что имеешь дело с борцом, у которого железная воля. Иногда ей требуется помощь, чтобы перейти из одного помещения в другое, и тем не менее, она будет ездить по всему миру и ею будет любоваться публика концертных арен.

"Да, а что мне остается делать?" говорит она. "Лечь и умереть? Я еще раньше для себя твердо решила, что этого не будет. Лечь и умереть? Да никогда!"

И потом она добавляет:

"И, черт побери, с пением у меня никогда не было проблем!"

В течение двух лет мы встречались с Мари у нее дома. Она живет недалеко от залива Стура Вэртан (Огромная мгла) в Юршхольме, в самом фешенебельном пригороде Стокгольма, где расположены виллы стоимостью в несколько миллионов, за хорошо охраняемыми стенами. Дом Мари — это и то место, где она живет, и ее крепость. Сама она никогда не выходит за его пределы, если только в сад. Одна нога стала подводить как следствие травмы, полученной в процессе лечения рака. Мари боится упасть, и ей нужен кто-то, за кого она может держаться.

Зачастую мы посиживали за семейным столом в кухне, пили кофе и ели много булочек. Иногда, когда я стояла за воротами к той стене, что огибает дом и ждала, когда меня впустят, какой-нибудь фанат Мари просовывал в дверную ручку букет цветов.

"Ах, фанаты", говорит Мари, когда я захожу с этими цветами и приложенным к ним письмом. "Фанаты, они же просто потрясающие".

А они одновременно и упорные, и полные любви. Когда Мари зимой 2014 года давала сольные концерты, они приезжали на них со всего мира и занимали места в концертных залах по всей Швеции. Из Аргентины и Дании, из Голландии и Германии. Проделывая долгий путь для того, чтобы увидеть и услышать Мари.

Мы спокойно сидим за кухонным столом и даем возможность появиться словам и воспоминаниям, которые иногда запрятаны глубоко-глубоко, которым нужно было время, чтобы выманить их наружу.

"Ах, эта моя травма", часто говорит она, когда пытается что-то вспомнить, и разговор прерывается.

Часто она спотыкается на именах. Или на местах.

Но иногда ее реакция очень быстрая. Когда я однажды формулировала мысль о том, какой большой звездой она являлась, она моментально перебила меня: "ЯВЛЯЮСЬ!"

Или когда я говорю о том, какой же надежной и сплоченной оставалась ее семья все эти трудные годы, Мари поправляет меня со скоростью молнии: "Мы и ОСТАЕМСЯ надежной и сплоченной семьей".

Другой раз, когда она делится своими наиболее болезненными воспоминаниями, относящимися к самому сложному периоду заболевания, я произношу: "Да, понимаю". И тут же получаю в ответ: "Нет, ты не понимаешь. Это невозможно понять, если ты через это не прошел".

И это, наверное, так оно и есть. Но Мари рассказывает об этом так, что все равно у тебя создается некое пугающее впечатление.

Зачастую Мари говорит о себе как типичный Близнец. Для того, кто разбирается в астрологии, как ее старшая сестра Улла-Брит, она просто Близнец в квадрате, человек с большими контрастами в мышлении. И это поразительно: одна сторона его — мудрая, собранная, спокойная. Другая сторона представляет собой личность, следующую за своими чувствами, которые меняются как погода, как свет сменяется мраком.

Она, без сомнения, знает, что такое мрак:

"Ты не можешь себе представить, как это ужасно. Такое горе. Такое невообразимое горе".

По ее щекам текут слезы. Но она тут же вытирает их быстрым движением руки.

"Но становится лучше. Все время становится лучше. И еще нужно смеяться. Нельзя никогда забывать, что нужно смеяться. Это так важно".

Мари очень аккуратно говорит о том, что это ее книга, ее повествование. Я также общалась со многими другими людьми из ее окружения. Тем не менее, целью никогда не стояло написание биографии, в которой бы содержались все факты из жизни Мари в хронологическом порядке.

Это книга, содержащая воспоминания о чувствах. В ней то, что сыграло какую-то роль, то, о чем Мари посчитала важным и нужным рассказать.

С самого начала Мари точно знала, какой должна быть книга: "Она должна быть честной. Я просто хочу рассказать все, как есть. Никакой болтовни. Просто откровенно о том, что было".

От людей, с которыми мне довелось поговорить, я зачастую слышала о ней похожие отзывы. Широкая душа Мари находит отклик у многих. "Большое сердце в маленьком теле", обобщает ее подруга Эфва Аттлинг. "Она такая миниатюрная, но она такой большой человек!"

"Я всегда считала, что у нее больше всего энергии из всей нашей группы", говорит Лотта Скууг, которая является давней подругой Мари и гражданской женой Пелле Альсинга, барабанщика в Roxette, а также и в собственной группе Мари.

"До того, как Мари заболела, она была тем, кто держал самый высокий темп. И, собственно, у нее и сейчас больше всех энергии, если принимать во внимание ее возможности после того, как она заболела. То, что Мари делает, и имеет мотивацию продолжать это делать, просто фантастика."

"Она, пожалуй, является одним из самых щедрых и смелых людей, которых я встречала в жизни," говорит Марика Эрландссон, одна их тех друзей Мари, которые оставались с нею в самые трудное время, и которая является гражданской женой Кларенса Офвермана, продюсера и клавишника Roxette с самого основания группы.

Марика выражает то, что меня собственно и саму больше всего восхищало во время моего пребывания вместе с Мари: "Даже когда ее жизнь была темнее самой темной ночи, она не выказывала даже тени зависти или горечи. Мари никогда не теряла способности радоваться за других. В этом смысле, Мари уникальна, это действительно так".

"Кроме того, что она хороший друг, Мари еще с середины восьмидесятых годов была и остается для меня примером", говорит Оса Гессле. "Мы общались и путешествовали вместе еще до Roxette. Пер, Мари и Лассе Линдбом входили в состав любительской группы Exciting Cheeses, а я обходила публику с сумкой и собирала гонорар. Мы безумно весело проводили время вместе. Я была свидетелем того, как Мари с огромным упорством и решимостью продвигалась вперед. Она из простой семьи и в самом начале была ужасно застенчивой. Но с помощью своего фантастического голоса и своей собственной энергии она превратилась в звезду мирового уровня, которой восхищаются во всем мире. Она всегда верила в свои силы, и ей удалось стать выдающейся, ни на кого не похожей. В этом смысле, Мари всегда была и остается для меня источником вдохновения".

И эта ее энергия проявляется и в других направлениях. А вот что говорит Йонас Окерлунд, режиссер, который стоит за множеством музыкальных видеоклипов Roxette, и который к тому же сделал документальный фильм о Мари "Den ständiga resan":

"Она обладала просто фантастической энергией. Как в работе, так и в личной жизни. Она могла быть настоящей рок-н-ролльной девчонкой. Пить пиво и зависать в барах после окончания рабочего дня. Мы очень весело проводили время вместе. Но она еще и очень креативная личность и полностью отдается своей работе. Я повидал много суперзвезд, но именно Пер и Мари выделяются тем, что они очень земные и непритязательные. Думаю, что это связано с тем, что они оба, в сущности, из простого люда".

Когда нужно охарактеризовать Мари в музыкальном плане, то мы слышим следующее:

"У нее какая-то исполинская сила", говорит Тумас Юханссон, председатель Совета Директоров в компании Live Nation, уже много лет являющийся ее другом и партнером по совместной работе. "Она действительно умеет передавать чувства. Это в ней заложено природой. Ее голос обладает таким диапазоном, хотя сама она маленькая и нежная. Еще она принадлежит к группе артистов, которые могут четко доносить текст песни. Элтон Джон, Брюс Спрингстин, Род Стюард, Ван Моррисон, а также Мари являются артистами, которые это умеют. Они умеют петь так, что ты веришь тому, что они поют. Не знаю точно, как это получается, возможно, что просто они умеют правильно акцентировать слова. Если бы сегодня все можно было начать заново, то я бы стал искать только такие голоса".

"Мари обладает фантастической способностью планировать время и импровизировать, а еще у нее абсолютно уникальный голос", говорит Пелле Альсинг.

"Она поет лучше всех в Швеции", это уже слова Кларенса Офвермана. "Она и Моника Сеттерлунд. Она не сдерживает себя и работает на максимуме. Неудивительно, что это заводит вес мир. Это ее отличительная особенность, которой нет ни у кого”.

Про эту неудержимость Мари говорят многие. Мари так умеет обращаться с текстами, что если у кого-то другого они бы звучали наивно или пошло, у нее они звучат абсолютно правдиво. Песня "Det här ska bli den bästa dan i mitt liv" / «Этот день станет лучшим в моей жизни» в исполнении Мари звучит как совершенно искренняя надежда. Возможно, речь здесь идет о мужестве, о том, чтобы решиться показать себя, быть искренним, от всего сердца, без того, чтобы пытаться быть ироничным или умным.

"У нее потрясающее чутье, и она умеет вдохнуть жизнь в свой материал", говорит Челль Андерссон, работавший в звукозаписывающей фирме EMI, поспособствовавшей успеху Мари. "Она заставляет поверить. Трогает души тех, кто ее слушает. Я не знаю, что это. "Наши сердца открыты, от меня к тебе". В этом, что идет напрямую, есть что-то наивное, неискушенное. И еще неподдельная радость от пения, которой она делится со слушателями”.

В работе над этой книгой помогало множество людей. Они дали мне возможность обстоятельно поговорить с ними, чтобы помочь Мари решить головоломки из ее прошлого. Этим людям я хочу выразить свою искреннюю благодарность: Её лучшим друзьям Пэру Ларссону, Марике Эрландссон, Кларенсу Эфверману, Андерсу Херрлину, Перу Гессле, Осе Гессле, Мари Димберг, Кристоферу Лундквисту, Лассе Линдбому, Никласу Стрёмстедту, Эфве Эттлинг, Пелле Альсингу, Лотте Скууг, Осе Эльмгрен, Стефану Дернбранту, Мартину Стернхуфвуду, Ике Норд, Тумасу Юханссону, Челлю Андерссону, Юнасу Окерлунду, родным Мари Тине Петтерссон, Йерти и Свену-Арне Фредрикссон, Улле-Брит Фредрикссон, Тони Фредрикссону, друзьям детства Чештин Юнер, Битте Хенриссон и Буэль Андерссон, и наконец, но не в последнюю, а в самую первую очередь: супругу Мари Микаэлю Боиошу. Он находился с Мари все время ее болезни, был и остается для нее не только огромной поддержкой, но и бесценным помнящим все свидетелем.

Хелена фон Цвейгбергк

ЛЕТО 2015 ГОДА

### “Только теперь я могу это произнести – опухоль мозга”

СОБСТВЕННЫЙ РАССКАЗ МАРИ О БОЛЕЗНИ

Было 11 сентября 2002 года, когда разразился ад. Через день я должна была лететь в Антверпен. На следующий день предполагалась наша с Пером Гессле совместная пресс-конференция. Группа Roxette должна была отправиться в тур, связанный с неким мероприятием под названием Night of the Proms. Это мероприятие проводится в Бельгии, а наше в нем участие и должно было стать темой пресс-конференции.

Было решено, что на следующий день я полечу ранним рейсом, а Пер хотел лететь в тот же день, но позднее. Он терпеть не может вставать рано утром и хотел иметь возможность выспаться. Я же наоборот не хотела лететь в годовщину террористической атаки на Всемирный Торговый Центр в Нью-Йорке, и думала, что было бы вернее и лучше подождать и полететь утренним рейсом.

В то самое утро Мике прочел мне вслух статью из газеты, которая как раз была посвящена годовщине террористического акта.

В статье говорилось об одном молодом шведе, который работал в том здании. Ужас был в том, что он просто исчез под руинами. Его близким так и не удалось что-либо разузнать о том, что с ним произошло.

Я помню, как мы продолжали разговор о судьбе этого молодого человека. О том, что, скорее всего, он полагал, что проснулся в самый обычный день, о том, что он и понятия не имел, что ждет его в тот самый день чуть позднее, вот о чем он думал тогда утром год назад.

Вместе мы пришли к выводу о том, как хорошо, когда не знаешь, что готовит тебе будущее. Что незнание своей судьбы — это благо.

Мы и сами не знали, что ждало нас всего через несколько часов. Что весь наш мир будет перевернут с ног на голову.

После утреннего кофе мы с Мике отправились на нашу обычную пробежку. В конце Мике решил посоревноваться, но я бежала быстрее.

Ха-ха. В то время я еще была очень быстрой.

Когда мы вернулись домой, я почувствовала себя неважно. Чувствовалась усталость и недомогание, мне хотелось какое-то время передохнуть. Но у меня не было времени, так как нужно было собирать чемоданы для предстоящей поездки.

Но я была вынуждена на некоторое время прилечь. Внезапно у меня пропало зрение с одной стороны. Недомогание нарастало и я пошла в ванную комнату, чтобы вырвать. Внутри ванной комнаты я осела на пол, и меня вдруг охватил жуткий страх. А потом – мрак.

Со мной случился эпилептический приступ, из-за чего всё моё тело тряслось, и головой я ударилась о каменный пол так сильно, что пробила трещину в черепе. Само собой, что тогда я этого не понимала. Напротив, я помню, что слышала раздающийся издалека голос Мике: “Мари! Что там случилось?”

Внезапно вновь наступила темнота. Следующим воспоминанием была машина скорой помощи. В глазах мелькало, и я слышала рёв сирены. И снова мрак.

Когда я прихожу в сознание, то вижу Мике и его маму Берит сидящими у моей кровати.

“Что я здесь делаю?” спрашиваю я. “Что произошло?”

В комнату вошел врач и вежливо и осторожно поинтересовался, собираюсь ли я всё ещё отправиться в тур.

“Да, само собой, разумеется», ответила я.

И тогда врач спокойным и обычным голосом сказал, что, к сожалению, тур мне придётся отложить. Постепенно до меня начало доходить, что я нахожусь в больнице и что я упала. Но то, что причиной этому могла быть опухоль мозга, такого я себе представить не могла. Было странно, что тогда у меня мелькало перед глазами, и я спрашивала себя, почему. Впрочем, я понимала, что со мной случилось несчастье.

В конце концов, пришел врач с моими рентгеновскими снимками, и тогда же он и сообщил, что в моей голове обнаружили опухоль.

Понимаешь, какой у меня тогда был шок?

Первым моим вопросом был, умру ли я от этого. Врач сказал, что нет. Не от опухоли, поскольку они собираются удалить ее оперативным путем и применить облучение.

Это всё, что до меня тогда дошло. Что у меня опухоль, но её удалят. Я не умру.

Он продолжал говорить, но я его не слушала. Или я не хотела понимать. Потому что то, что он говорил, как бы между строк, было то, что опухоль может вернуться, и тогда, возможно, её уже не получится удалить. Мике всё понял. Мике, но не я.

Как бы плохо не обстояли дела, Мике пришлось выяснять это обходными путями. Собственно, никто из нас не хотел слышать роковых прогнозов о том, насколько малы были мои шансы. Мы собирались бороться и сохранять надежду, как долго это было возможно.

Другой врач, один из наших знакомых - специалист-отоларинголог. Он занимался моей травмой, которую я получила при ударе головой. И именно потому, что он был нашим знакомым, мы подумали, что он нам и скажет, что это было. Так вот он и разъяснил Мике, что мне остался год жизни. Мике весь побелел и был близок к обмороку. Тогда врач поспешил добавить, что я, возможно, проживу еще года два.

А может быть даже и три.

Это было самое утешительное из того, что он мог сказать. При наилучшем раскладе, я могла бы прожить ещё три года.

Мике был вынужден задуматься, как ему подготовить детей к тому, что их мама умрет. Юсефин тогда было девять, а Оскару пять. Вот такой ад для Мике. Всё это представлялось ему в виде приближающегося к нему чудовища, перед которым он был абсолютно бессилен. Ему оставалось лишь стоять со связанными за спиной руками в ожидании атаки этого монстра. В ужасе стоять и смотреть, как я буду угасать на его глазах. Не имея возможности что-либо предпринять или поделать с этим. Это одна из самых ужасных вещей, которые случались с ним в жизни.

Быть настолько беспомощным.

Мике ничего другого не оставалось, как скрывать от меня то, насколько всё было плохо. Ведь я была полна надежд. Так сильно настроена на то, что всё обойдется. Ведь так сказал врач. И скоро всё станет так, как прежде.

Бедный, бедный Мике. Разве он мог лишить меня надежды? Сказать мне, что с огромной долей вероятности, я умру?

То, что он не мог быть честным со мной, он описывает как то, что жизнь словно вбила клин в наши с ним отношения. Мы всегда могли откровенно говорить обо всем на свете. Всегда и обо всем. Мы никогда не отворачивались друг от друга. Между нами никогда не было конфликтов такого рода. Между нами никогда не было ничего, с чем бы мы не могли справиться.

И вдруг мы оказались в такой серьезной ситуации, о которой Мике не мог со мною говорить. В ситуации, когда речь шла о жизни и смерти. Он считал, что было бы лучше, чтобы я жила в счастливом неведении. Он хотел приободрить меня, хотя ему самому приходилось мириться с совсем другой правдой.

Правдой, которую мы не могли обсуждать друг с другом.

Я ни о чем не догадывалась, просто изо всех сил старалась справиться с этим. Но в глубине души? Если быть честной, то я допускала мысль, что всё может окончиться адом. В то самое первое жуткое время, как только по вечерам я ложилась спать, ко мне приходили эти мысли. О них, со своей стороны, я бы никогда не рассказала Мике. Или детям. Дети иногда спрашивали меня, не умру ли я. Я отвечала, что нет, что у меня на это нет времени. Но в глубине души, среди ночи, я лежала и думала, что, наверное, так и случится.

Мне хотелось говорить только о том, что всё будет хорошо. А не только внешне изображать что-то другое. Таким образом, можно сказать, что и Мике, и я, мы оба оказались одинокими в этой ситуации.

В результате падения у меня в голове образовалась трещина, а вследствие этого - нарушение равновесия. По этой причине по выходу из больницы меня снабдили инвалидной коляской. Оскар считал её самой классной игрушкой в мире, в которой он разъезжал! Или же бегал вокруг и кричал «Юхууу!»

Когда я позже сидела без волос и переживала, он мог внезапно появиться в комнате в образе Бэтмена, и тогда я должна была смеяться. Слава Богу, что у нас были и такие эпизоды.

К нам домой присылали огромное количество цветов. Это было безумно красиво. Я получила, к примеру, фантастический букет от Анни-Фрид Лингстад, чему я очень сильно обрадовалась. Иногда Мике казалось, что со всеми этими цветами был просто ужас. Что они мучительным образом символизировали печаль и трагедию. Что наш дом стал напоминать церковный сад. Но он, конечно же, тоже считал, что это был дружественный жест со стороны людей, которые хотели показать, что они нас не забывают.

Хуже было со средствами массовой информации. На следующую ночь после того, как меня забрала скорая помощь, позвонили из Expressen и разбудили моих родных в Сконе. От них хотели получить комментарии. Тогда мы ещё сами не успели их проинформировать. Само собой, они ужасно испугались, были шокированы. Затем пресса продолжила их терроризировать. Есть ли у них свежие новости? Может быть, они что-то слышали?

Я не знаю, как газеты обо всём так быстро разузнали. О том, что меня на скорой везут в больницу. Вероятно, они следили за нашим домом и через аварийную службу оповещения узнали, что к нам вызвали скорую. Или же их навёл кто-то из больницы.

В первую ночь, когда мы были в больнице, журналисты в три часа ночи позвонили на наш домашний телефон в Юршхольме. Нам об этом рассказала наша няня Ингер. Естественно, и она, и дети жутко испугались. В конце концов, нам пришлось нанять троих охранников, которые работали посменно, чтобы ограждать нас от журналистов. Кроме этого, ещё и затемнить весь дом с целью не дать возможности фотографам заполучить снимки шокированной горем семьи. Журналисты следовали за Ингер по пятам, когда она отвозила и забирала детей из школы.

Однажды, когда Мике был дома, он не смог выехать из дому на машине. Ему пришлось выйти и поинтересоваться, действительно ли им нужно стоять и блокировать дорогу. На что журналист ответил, что у него приказ от своей газеты стоять там. Вообще-то он не хотел, и он выглядел так, как будто ему было стыдно.

Сколько ещё журналистов испытывали чувство стыда, мы не знаем, но мы действительно очень страдали.

Мари Димберг, менеджер Roxette и мой личный менеджер, связалась с моими родственниками, чтобы сказать им, что им не нужно отвечать на некоторые вопросы, а нужно просто класть трубку, когда звонят из средств массовой информации. Мои родственники - простые добродушные люди, не привыкшие никого обижать. Тем не менее, им пришлось помогать нам по мере их сил.

Мари Димберг беспрестанно мучили звонками. Как только у нее появлялась новая информация от кого-либо из нас о моем состоянии, тут же сразу начинались звонки из газет. Было явно, что кто-то получал сведения из больницы.

Пресса получала их почти одновременно с нами. А после этого они охотились за Мари Димберг, чтобы она подтвердила им эти новые сведения, которые они добыли. Вероятно, некто в Каролинском госпитале пытался таким образом заработать денег на новой информации, которую, по мнению прессы, они должны были проверить. Мари Димберг имела разговор с пресс-службой и службой безопасности Каролинского госпиталя, пытаясь остановить утечку информации.

Пресса также необычайно быстро разузнала о том, что у меня опухоль мозга. Они охотились за любым человеком из нашего окружения с целью подтвердить ту или иную информацию. По этой причине нам пришлось сообщить им то, что было. Мари Димберг отправила краткий пресс-релиз и выбрала для этого вечер воскресенья, поскольку в этот день одновременно проходили выборы. Так, чтобы газеты не могли поместить эту новость в газетные анонсы, так она рассчитывала. Но одна из газет все же поместила ее на половину разворота.

Была проведена операция по удалению опухоли, и год спустя мне была проведена лучевая операция с помощью так называемого кибер-ножа. На голове прочно закрепляют металлическую облучающую насадку в виде короны с разметками по осям Х и Y. Важно, чтобы облучение происходило точно в определенном месте мозга. Речь идет о миллиметровой точности. Поэтому корону прочно привинтили к черепу. Я была в сознании, когда все это производилось. В качестве обезболивающего мне предложили мазь, такую, как используют стоматологи. Тем не менее, я ощущала, как текла кровь, то и дело перемешиваясь со слезами. Наверное, это было самым жутким, с чем я столкнулась в ходе всего моего лечения. Это было так отвратительно! Как терновый венец!

Когда Мике это увидел, его чуть не стошнило.

Некоторые ситуации были вообще на грани абсурда. Я лежу с прикрученной к голове короной после лучевой операции с помощью кибер-ножа, и тут входит врач, которого мы до этого в помещении не наблюдали. Он хотел рассказать о своем хобби — любительской группе и своей гитаре.

Мы находились там и ждали результата безумно трудоемкого облучения. Корону мне снять не разрешали, пока результат не будет очевиден.

А тем временем тот самый доктор ожидал, что я запишусь в его любительскую группу. И я ни капли не верю, что он работал в неврологии.

О чем только думают некоторые?

Когда ты являешься публичным человеком и лежишь в больнице, то появляется множество людей, которые хотят зайти в палату, посмотреть на тебя, начать общение. Одна такая медсестра рассказала о своем муже, что он был таким плохим и тупым, чего бы это не касалось, что она хочет с ним развестись. Но ей якобы не хватает 150 000 крон на собственную квартиру. У Мике и у меня было чувство, что она выуживала из нас деньги. Вот с такими странными людьми нам пришлось столкнуться.

Это было время, наполненное жутким ожиданием. Месяц за месяцем проходил в мучительном страхе по поводу того, как будет развиваться мое состояние.

Были вечера, когда дети сидели и смотрели телевизор, а мы с Мике сидели на кухне друг напротив друга и ужинали в полной тишине. Наши слезы капали в тарелку с супом. Как только кто-то из детей входил, нам приходилось быстро утирать слезы и попытаться выпрямить спину.

Мы изменились как родители. Это было неизбежно. Мы и в правду пытались не так сильно отдаваться печали и беспокойству, но это всегда было с нами. Это нас разъедало. Наша интуиция в отношении к детям была не той, что прежде. Я была как бы выключена, в шоке от того, что произошло, а Мике все время был в печали. Конечно, все это на них действовало. Тогда-то мы и завели нашу кошку по имени Принцесса, чтобы дети могли думать о чем-то другом.

Когда мы были в таком вот подавленном настроении, нам с Мике хотелось многое себе позволить. Убежать от реальности. Зачастую по вечерам мы пили много вина и жили так, как будто каждый день мог стать последним.

Одновременно с тем, что беспокойство все сильнее мешало нам сохранять наши обычные отношения с детьми, это беспокойство стало концентрироваться вокруг них. Я все время думала о детях. Представить, что вот я взяла и умерла. Мама не имеет права умереть. Мне нужно заботиться о детях! И о Мике! Внутри меня сидел такой ужас. Неужели я умру, неужели я теперь умру?

Но тут ко мне пришла божественная сила – мне нельзя сейчас умирать! Я обладаю сильной верой, ещё с тех пор, как я была маленькой. Я держу это при себе, это мое и это во мне. Когда я была ребенком, я пела в церковном хоре, и для меня это так много значило. Там я ощущала уверенность и находила утешение. Силы, которые мне давала моя вера, помогла мне пройти через многие тяжелые моменты жизни.

Мы жили в подвешенном состоянии. Мы пытались жить, как привыкли, несмотря на то, что постоянно натыкались на собственное бессилие.

У нас с детьми были определенные традиции, которые мы изо всех сил старались поддерживать, даже несмотря на то, что большую часть времени мы находились в больнице.

К примеру, мы с детьми каждую пятницу играли в охоту за сокровищами. Сокровищем был пакет со сладостями, который дети должны были отыскать. Эта традиция выросла в нечто большее, мы могли половину пятничного дня провести, занимаясь планированием того, как все будет происходить. После того, как я заболела, нам пришлось делать это в коридорах Каролинского госпиталя. Это было всего лишь раз, потом мы решили этого не делать. Стало настолько явным, что было что-то, что реально изменилось. Казалось больше неуместным пытаться претворяться и делать вид, что все как прежде.

Я не могу без слез говорить о той недостаточности, которую я ощутила как мама из-за опухоли. До того, как я заболела, я была сильным человеком, организованным и любящим во всем порядок. Не иметь возможности быть нормальным родителем, таким как хочешь быть, наверное, самое плохое, когда ты болен.

Те, кто столкнулись с трудностями, утверждают, что они не знали, как хорошо им было до того, как все случилось. Мы же знали об этом. Мы часто говорили друг другу: как хорошо, что у нас это есть, любовь, будущее, здоровье. До сих пор, разглядывая фотографии детей, которые были сделаны как раз перед тем, как я заболела, я думаю об этом. Мы были так безумно счастливы вместе. У нас было все.

Когда с вами случается такое, что переворачивает вашу жизнь с ног на голову. Наверное, это сложно понять, если сам этого не переживешь.

Я считала, что хорошо, что дети довольно маленькие, что они по-настоящему всего не понимают. Хотя Юсефин понимала достаточно, а вот Оскар не вполне осознавал то, что произошло. В самое трудное время они много времени проводили с Ингер, нашей няней. Большую часть времени я разъезжала по врачам, Мике молился, чтобы дети успели вырасти еще хоть на пару лет, пока я умру. Это он рассказал сейчас, уже после всего. Что он молился, чтобы у них сформировался более четкий образ их мамы, чтобы у них был шанс запомнить меня как следует. Чтобы Оскару исполнилось как минимум девять лет. Но одновременно он знал, что это было бы слишком много, чего можно было бы желать.

Облучение привело к тому, что у меня начали выпадать волосы. Наступило Рождество, а я теряла волосы прядь за прядью. Мике опасался, что это могло быть последним Рождеством, которое нам было суждено провести вместе. А ведь так могло и случится.

Мне так несказанно повезло.

В январе, спустя полгода после того, как я узнала о своей опухоли, Roxette получил от короля медаль.

Мике не так давно сказал, что, наверное, они считали, что я скоро умру, и потому решили поспешить. В этом он определенно прав. В любом случае, я тогда была чрезвычайно польщена и обрадована такой оценкой. В то же время, это было безумно сложно. Требовалось, чтобы я появилась на публике. Я не показывалась на людях с тех пор, как заболела, и к тому же, я была почти лысой.

Мы с Мари Димберг отправились на поиски шляпы для меня, и искали такую, чтобы она была с леопардовым рисунком.

Накануне вечером за день до церемонии вручения медали в дверь Мари Димберг позвонил репортер из Expressen по имени Никлас Рислунд. Был поздний вечер, и она уже легла спать. Никлас Рислунд сообщил, что он получил сведения о том, что мой рак прогрессирует. Что метастазы уже якобы распространились на грудь и остальные части тела. Мари Димберг сказала, что она не комментирует слухи о моем здоровье и что она предпочла бы сейчас, чтобы ее оставили в покое и пойти лечь спать. Он стоял на своем и полагал, что Мари Димберг сейчас будет звонить мне, чтобы получить подтверждение этой информации. Мари Димберг попросила его проявить уважение и оставить меня в покое. Он ответил, что он все равно это напишет, поэтому лучше пусть она делает, как он ей говорит.

В конце концов, Мари Димберг пришла в ярость. Они стояли и кричали друг на друга. Он продолжал утверждать, что она является официальным представителем публичной персоны, и что она, таким образом, несет на себе определенные обязательства. В ответ ему Мари выкрикнула, что она вообще не обязана информировать его и Expressen о состоянии моего здоровья. Закончилось все тем, что она захлопнула перед ним дверь.


На следующее утро Мари Димберг позвонила нам и поинтересовалась, читали ли мы уже Expressen. Еще не успели.

“Тогда и не делайте этого” сказала она. “Постарайтесь этого не делать”.

Но как мы могли избежать Expressen? В заголовках газет по всему городу было написано, что мой рак дал метастазы по всему телу. Вся статья была пронизана мыслью, что долго я уже не проживу.


В действительности, это была неправда, что у меня рак груди и метастазы во всем теле, и Мари Димберг вышла с заявлением для прессы и развеяла эти слухи. Тогдашний шеф-редактор Expressen Отто Шёберг сослался на заслуживающие доверия источники информации в Каролинском госпитале. Нашу семью это очень сильно задело.

И все это случалось в тот самый день, когда мне должны были вручать медаль.

Не знаю, может ли кто-то, не имеющий к этому отношения, понять, как чувствует себя человек, которому пришлось читать о себе подобные вещи. На глазах у всех быть по ошибке приговоренным к смерти. Когда даже в больнице невозможно чувствовать себя спокойно и безопасно. Знать, что есть люди, которые шпионят за тобой и пытаются заработать денег на несчастье другого человека. Что даже личное горе человека становится чем-то вроде всеобщего пирожного к кофе, которым они себя могут побаловать.

Я настолько нервничала, когда мне вручали медаль, что я на фото держала ее вверх ногами. Казалось, что все на меня таращатся и что все хотят увидеть, насколько больной я выгляжу. Глазеют на женщину, о которой они только что прочитали, что она умирает с метастазами по всему телу. Это был ужасный день.

Как-то реагировать на ложь Expressen было последним, что нам тогда было нужно. Канцлер юстиции по собственной инициативе доложил о проверке в Каролинском госпитале. Врач, который меня оперировал, был очень удивлен и позвонил нам. Он сообщил, что к нему в больницу прибыли пять полицейских и обыскали его кабинет. Для него это было крайне неприятно, но ему, как и нам было очень интересно узнать, откуда происходила утечка информации. Нарушение закона о конфиденциальности является серьезным преступлением, за которое можно получить до трех лет тюрьмы.

Многие были возмущены действиями Отто Шёберга и Expressen в отношении нас. Таблоид предпринял один из худших запрещенных приемов в современной истории прессы. Мы были сильно обижены и травмированы, и изыскивали возможности подать на Expressen в суд. Кроме того, мы хотели показать нашим детям, что никто не имеет права распространять о нас лживые слухи.

Мы решили связаться с Лейфом Сильберски, известным адвокатом, имеющим опыт в делах с прессой. Оглядываясь назад, можно сказать, что он должен был бы сразу нас от этого отговорить. К сожалению, с чисто юридической точки зрения, недостаточно просто утверждать, что кто-либо повел себя отвратительно в моральном отношении, и выказал бесчувственность к страданиям других людей.

Мы полагали, что, будучи журналистом, нельзя лгать о том, что у кого-то смертельный диагноз, если это в действительности не так. Все просто. И что этого будет достаточно, чтобы подать иск в суд. Но как выяснилось, это было не так. Несмотря на это, чтобы помочь нам, Сильберски пытался найти подходящий для этого параграф.

Он нашел уже имевший место случай, когда была взята фотография занимающейся сексом пары и на нее наложены лица известных персон. Прецедентный случай говорил о том, что в результате этого мужчина был награжден сомнительной репутацией. Это был наш шанс, подать на Expressen в суд, так он полагал.

Знакомство с Лейфом Сильберски было своеобразным.

Как только мы с ним познакомились, от тут же сообщил, что его дочери скоро исполняется 40 лет. Она была большой фанаткой Roxette. Поэтому он попросил одну из вечерних газет поместить в анонс новость, что она является третьим членом Roxette. И потому он поинтересовался, не могли бы мы с Пером поставить под этим свои подписи. Какая-то плутовская инициатива со стороны нашего адвоката, который должен был помогать нам в худший период нашей жизни.

Как будто все это была лишь игра.

По словам Сильберски, нашим единственным шансом подать иск против Expressen, было то, что мы должны были настаивать на том, что ложь Expressen выставляла меня в плохом свете. Он хотел, чтобы Мике в суде заявил, что когда он увидел анонс в Expressen, то он решил, что я солгала ему. Он должен был изображать честного и травмированного ложью мужа, подозревающего, что его жена не сказала ему всю правду о состоянии своего здоровья. Это также могло бы привести к тому, что я приобрела бы сомнительную репутацию в деловых отношениях.

Мы сидим в адвокатской конторе, Мари Димберг, Мике и я, и Мике говорит, что он не может утверждать подобное. Что для него это полный абсурд лгать таким образом. У нас не такие с ним отношения. И было бы совсем глупо, если бы нам пришлось лгать подобным образом для того, чтобы подать в суд иск против какой-то газеты из-за ее лжи.

Несмотря на то, что нам пришлось выложить сотни тысяч в попытках засудить Expressen, мы решили бросить эту затею. Нам потребовалось бы не менее пяти лет нашей жизни и пришлось бы перемалывать все это вновь и вновь.

Весь тот скандал с Expressen стоил нам огромных денег и стал крайне неприятным инцидентом. Даже сегодня мы смотрим на тогдашнего шеф-редактора Expressen Отто Шёберга, как на человека, который нанес нашей семье большую травму, и за все время он не сделал даже попытки извиниться перед нами за это. Нашу семью затронуло горе, мы были шокированы и находились в отчаянии. И нам было совсем не нужно, чтобы нас использовали для того, чтобы продать отдельный номер периодического издания.

В то время было все еще неизвестно, смогу ли я выжить. Я старалась об этом не думать, а Мике из всех сил старался мне в этом помочь. Но никакой дурацкий рак по моему телу не распространялся. Микроскопический луч надежды, который у нас был, стал тем единственным, о чем мы заставляли себя думать. Возможно, так стало еще и потому, что было невыносимо от лжи Expressen. Потому что их ложь расписывала меня более серьезно больной, чем я была на самом деле, и гасила любую надежду на мое выздоровление в глазах окружающих.

Это причиняло ужасную боль.

Я старалась быть креативной даже в период болезни. Уже после первой операции мы с Мике записали альбом “The Change". Пластинка являлась продолжением той работы, которую мы когда-то начали, еще до того, как я заболела. Тогда мы успели вместе сыграть ковер-версию под названием “The Good Life".

Речь в песне шла о том, что, несмотря на нашу трагедию, нужно постараться увидеть свет в конце тоннеля и то, хорошее, что есть в жизни.

Технический ассистент, с которым мы тогда работали и которого звали Леннарт Эстлунд, был просто классным. Мы избегали разговоров про болезнь, несмотря на то, что Мике нужно было звонить врачу и почти одновременно с этим проверять тональность. Работа над пластинкой стала что-то вроде «свободной зоны». Я до сих пор считаю, что она является одной из самых лучших совместно записанных работ. Вполне естественно, что в текстах песен речь шла о радости жить. В кромешной темноте мы записывали наполненную светом пластинку. Тексты песен на ней довольно мрачные, но они точно описывают то, как я чувствовала себя в то время:

Suddenly the change was here
Внезапно все изменилось
Cold as ice and full of fear
Стало холодным как лед и наполнилось страхом
There was nothing I could do
Я ничего поделать не могла
I saw slow motion pictures of me and you
Я видела замедленные картинки, на которых мы с тобой
Far away I heard you cry
Вдалеке я услышала, как ты плачешь
My table roses slowly died
Розы на столе постепенно завяли
Suddenly the change was here
Внезапно все изменилось
I took your hands, you dried my tears
Я взяла тебя за руки, ты вытер мои слезы
The night turned into black and blue
Ночь стала черно-синей
Still we wondered why me and you
Мы все спрашивали, почему я и ты
After all we're still here
После всего мы все еще здесь
I held your hand, I felt no fear
Я держала твою руку, я не чувствовала страха
Memories will fade away
Воспоминания сотрутся
Sun will shine on a new clear day
Новый ясный день озарится солнцем
New red roses in my hand
Новые красные розы в моих руках
Maybe some day we will understand
Может, когда-нибудь мы поймем
Maybe one day we will understand
Может, когда-нибудь мы поймем

Я до сих пор считаю, что текст точно передает то, что было. Отчаяние, любовь, смятение и одновременно огромную тоску по чему-то, напоминающему надежду и возможность ухватиться за любой лучик света, как мал бы он ние был.

Насколько бы я не была больна, я всегда старалась сохранить креативную часть самой себя.

Мике круглыми сутками был занят исключительно заботами обо мне. Он туда и обратно возил меня по больницам и помогал мне не забыть то, что мне было сказано о лекарствах и процедурах.

Новость о моей болезни разнеслась по всему миру. Мои фанаты прислали список имен и сообщили, что они запустили ради меня молитвенную цепочку по всему миру. Что они молятся за мое выздоровление. То письмо я поместила в рамку, и оно принадлежит к одним из самых дорогих мне вещей. Для меня оно безумно много значило.

Многие люди также дали о себе знать, и предлагали нам альтернативные методы лечения. “Перечислите 20 000 долларов на этот счет, а затем проглотите этот вот песок”. Такие вот советы. Что-то вроде этого.

Один из тех, кто дал о себе знать, был один египетский врач из одного китайского университета. Мике связался со Стефаном Эйнхорном, врачом-онкологом, чтобы спросить его, что он думает об этом человеке. Тогда Стефан Эйнхорн сообщил, что этот врач когда-то читал лекции в Каролинском Институте, но что он мошенник.

Еще помню, как Стефан Эйнхорн, с целью утешить нас, рассказал о том, как раком болел его собственный отец. Его отцу доктор сообщил, что ему остался всего год жизни. Дело в том, что сам доктор умер раньше его отца. Целью рассказа Стефана Эйнхорна было утешить нас тем, что мы никогда не знаем, сколько времени у нас есть в распоряжении.

Но утешения не получилось. В нашем положении единственное, что мы хотели услышать, это что можно было бы принять некую таблетку и сразу выздороветь. Это было единственное, что мы тогда желали услышать.

Но он не оставлял попыток заставить нас посмотреть на жизнь другими глазами. С самыми лучшими намерениями.

Еще мы связались с одной частной клиникой (Vidarkliniken), которая работает на основе религиозно-мистического учения об антропософии. Там у них есть отделение, где лечат онкологию. Но оказалось, что оно больше напоминает хоспис. Его пациенты занимались различными формами художественного творчества.

Тамошний врач был ужасным человеком. Он начал с того, что стал меня отчитывать. Что-то вроде того, что раз у меня рак, то я сама в этом виновата. И поскольку он поселился именно в моем теле, то я сама и виновна, что он там. Я якобы сама довела себя до этого. Меня это в конец сломило. Я могу общаться только с дружески настроенными людьми, он же был чрезвычайно суровым и осуждающим.

Он продолжал настаивать, что я сама навредила своей иммунной системе, кроме всего прочего, потому что употребляла алкоголь. Я его не забуду никогда, никогда я не чувствовала себя такой потерянной как тогда, внимая его морализирующему монологу. Во всяком случае, он выписал какой-то растительный экстракт, который можно было раздобыть только в местечке под названием Ярна. Через определенные промежутки времени туда за ним отправлялось такси. Это занимало три часа и стоило нам по несколько тысяч крон каждый раз. В том положении, в котором я была, капризничать не приходилось, а приходилось делать то, что тебе сказано.

Мике перерыл все, что можно. Он делал действительно все. Его письменный стол был усеян самыми разными листками бумаги, которые никому не позволялось трогать.

Он разыскал в США какого-то эксперта по онкологии и отослал ему мои рентгеновские снимки. Нам назначили время, чтобы мы явились туда на прием. Больница располагалась в Хьюстоне, штат Техас. Но тут уже я сказала нет. У меня не было сил. Просто для меня это было уже слишком. Мне хотелось лишь покоя. А не носится туда-сюда сломя голову.

Тогда мы поинтересовались у Стефана Эйнхорна, что он обо всем этом думает. Он ответил, либо мы ищем альтернативные методы, собственно, то, чем Мике сейчас занимается, или не делаем ничего. Разницы нет. По его мнению, лечение онкологии в Швеции находится на довольно высоком уровне, так что нам с таким же успехом можно было остаться и дома.

И тогда мы приняли решение: с этих пор мы полагаемся на шведских специалистов-онкологов. И это было отличное решение. После это все стало как-то спокойней.

Мике делал попытки подготовить меня к смерти. Но для него было крайне сложно выяснить, как я, к примеру, представляю себе свои похороны, без того, чтобы пробить брешь моей броне, которая выражалась в отрицании реальности и которая защищала меня от окружающего мира.

Он обратился в реабилитационную клинику в Эстрагордене, где мы прошли совместную терапию с целью научиться, что делать в случае, если в семье кто-то умрет. Мы сидели и разговаривали, но до меня так и не доходило, что ведь речь собственно идет обо мне самой.

Еще он созвонился с пастором из Эстра Юнгби, у которого я когда-то приходила конфирмацию, и который нас венчал и крестил наших детей. Пастор был очень любезным и понимающим. Он приехал сюда, прямо к нам домой. Ту встречу я почти всю проплакала и не могла понять – или просто не желала понимать – о чем же все со мной хотели поговорить. Мике пришлось прибегать к различным уловкам, чтобы я описала ему, как я хочу, чтобы это было. К примеру, он мог говорить о том, какие бы ему хотелось похороны для него, и внезапно мог спросить, какие похороны я хотела бы для себя.

Как же жутко вспоминать такие эпизоды!

С тех пор прошло уже больше тринадцати лет. И, между прочим, можешь себе представить, что я только сейчас могу это произнести – опухоль мозга?

Очень долгое время я не могла произнести этого вслух. Этот шок сидел во мне многие годы. И горе. Для меня было очень сложно принять то, насколько серьезно я была больна, хотя отрицать это мне становилось все сложнее и сложнее. Я предпочитала об этом ни с кем не говорить. Как будто, если я этого не признаю, то этого и нет. Понимание и осознание того, что я могла умереть, могло возникнуть у меня лишь на пару мгновений, когда я лежала ночью без сна.

Но перед другими людьми мне не хотелось притворяться, когда речь шла о таких вещах, как болезнь и смерть. Это как огромный слон в комнате. Я пыталась делать вид, что все идет так, как нужно, хотя любой мог заметить, что все было совсем не так.

То, что я, наконец, могу говорить об этом, уже само по себе имеет огромное значение. Моя печаль нашла выход наружу. До этого она сидела у меня внутри. Слава Богу, что теперь мы с Мике можем полностью открыто и без утайки говорить о болезни. Но на это потребовалось время, пока мы этому не научились. Мне самой понадобилось так много времени, чтобы просто осознать то, что я была больна. И для меня это явилось веским основанием теперь, основанием, чтобы рассказать обо всем в книге. Чтобы другие люди узнали, как это было. Может быть, это сможет дать надежду или принести утешение кому-нибудь еще.

### Хельсингборг - среда, 19 февраля 2014 года

НАЗАД К СВОИМ ИСТОКАМ

УЖЕ ДОВОЛЬНО ПОЗДНО, но я сижу в ресторане отеля Marina Plaza в Хельсингборге в ожидании Мари и Мика, которые должны прийти, чтобы отпраздновать премьеру первого сольного тура Мари после того, как она заболела.

Нас ждет ночная закуска в виде бутербродов с креветками и охлажденное белое вино. Нас несколько, кто ждет появления Мари, в том числе Томас Йоханссон и Стаффан Хольм из Live Nation, Шель Андерссон, который был одним из руководителей EMI, когда Мари стала популярной в восьмидесятые годы, Мари Димберг и друзья Мари Пэр Ларссон и Кристиан Берг.

Все полны ожидания. Все хотят поздравить и обнять Мари. Она снова отправилась в турне! Столько много было беспокойства и сомнений, предшествовавших премьере тура. Не в последнюю очередь и сама Мари волновалась и переживала. Одна на сцене. С проблемной ногой и трудностями в балансировке. Способна ли она со всем этим справиться?

Да. Ответная реакция аудитории на премьере тура была теплой и благодарной. "Мы любим тебя, Мари!" кричали её фанаты, которые приехали сюда из-за рубежа.

"Мы тебя любим!"

Они сидят в другой части ресторана и ждут внимания от своего любимого идола. Они приехали из Дании, Голландии, Аргентины, Испании и многих других стран. Ранее вечером, я спросила у некоторых из них, почему они проделали весь этот путь сюда, чтобы посмотреть премьеру Мари и услышать, как она поет на языке, которого они не понимают. Все они в значительной степени дали один и тот же ответ. Её песни затрагивают нас. Хотя ни один из них не говорит по-шведски, они говорят, что знают, о чем она поет. Речь идет о чувствах. Никто не способен передать их так, как она, заявили поклонники Мари.

Иностранные фанаты знают большинство из классических песен Мари - ”Tro”, ”Ännu doftar kärlek”, ”Om du såg mig nu”, ”Sjunde vågen”, ”Efter stormen” и ”Sparvöga”..

Но они сказали, что также оценили её новый альбом "Nu!", пара песен из которого она также исполнила в этот вечер: "Kom vila hos mig" и песня её собственного сочинения "Sista sommarens vals".

Все они сейчас сидят с напитками и периодически бросают взгляды в сторону, откуда, как они считают, должна выйти Мари.

На самом деле стало несколько необычным то, что Мари решила отправиться в сольный тур. Для неё это было адски сложным, как она сама заявила. Продемонстрировать себе и другим, что она всё ещё способна вернуться на большую сцену. Она должна была сделать это ради собственного блага. Ради любви своих старых песен. Ради той радости от исполнения новых песен. Чтобы удовлетворить свою шведскую аудиторию, которая долгое время пребывала в тени Roxette.

С самого начала Мике был настроен скептически. Он считал, что Мари стоит приложить все усилия к предстоящему большому мировому туру Roxette, который начнется в конце октября 2014 года. Но когда он понял, насколько важно это было в тот момент для Мари, он полностью поддержал свою супругу и играл на рояле во время её тура. Остальными участниками группы стали люди, с которыми Мари чувствует себя абсолютно комфортно. Это - Пелле Альсинг из Roxette на ударных, гитарист Кристоффер Лундквист, который помимо Roxette вместе с Миком также продюсировал её сольный альбом "Nu!", её племянник - соло-гитарист Йукке Петтерссон, а также её новый знакомый Сурьо Бениг на бас-гитаре.

Мари не скрывает того, как сильно она любит выступающих вместе с ней музыкантов. Как они поддерживают ее. Ценят её, верят в неё и утешают её, когда это необходимо.

Задачей перед туром было разучить старые тексты песен. С неврологической травмой у Мари этого было очень тяжело добиться. Сын Мари Оскар продемонстрировал всё своё бесконечное терпение. Строфа за строфой, строка за строкой, она вновь должна одержать победу над текстами песен. Только с одной из ее песен "Ännu doftar kärlek" она справилась как с перчатками.

"Она будет преследовать меня целую вечность", сказала Мари. "Цветы и любовь, такое невозможно забыть!"

И вот, наконец, появилась Мари под общий восторженный гул и аплодисменты её зарубежных поклонников. Спустя два часа после окончания концерта, она, немного уставшая, но с огромной, широкой и счастливой улыбкой. Она медленно идёт, опираясь на руку Мика.

Ты чувствуешь облегчение? Ты счастлива?

"Да, можете себе поверить", говорит она. "Это было абсолютно удивительно. Что за публика! "

То, что она нас так долго заставляла всех ждать, прежде чем она появилась на вечеринке по поводу премьеры тура, связано с её родными и близкими из Сконе, которые крепко обнимали и целовали певицу после её концерта. В зале на концерте присутствовали её родственники и друзья, которые с радостью ждали, чтобы вновь её увидеть за кулисами. Не слишком часто Мари приезжает на свою малую родину. Иногда она приезжает в Эстра-Йунгби, где прошло её детство, чтобы повидать своего старшего брата Свена-Арне и его жену Герти. Они живут рядом с домом, где выросла Мари. Иногда она приезжает в Рюдебэк, где живёт со своей семьей ее сестра Тина.

Мари садится за стол, куда приносят бутерброды с креветками. Произносится тост за успешную премьеру тура. В течение двух месяцев Мари и её группа будут ездить с концертами по всей Швеции. Мари немного ворчит о том, что она могла бы сделать всё иначе, немного лучше, чем было.

Облегчение и радость, да, но не на все сто процентов. Хотя это часто происходит во время гастролей. Нужно еще провести работу над ошибками, пусть они даже и незначительные.

Но, прежде всего, она, как раскаленный камин, выделяющий любовь, которая льётся рекой из людей из её прошлого, которые приехали отовсюду ради неё.

Близкие люди из ее детства.

Она рассказывает о своем детстве точно так же, как и о многих других моментах в жизни - на резком контрасте. Свет, тепло, любовь. Но также и темнота, и ужас трагедии.

### “Я хочу увидеть всё – весь мир!”

РАССКАЗ МАРИ

Я ВЫРОСЛА в Эстра-Йунгби на северо-западе провинции Сконе. Это небольшой городок, расположенный вдоль шоссе между Осторпом и Эркельюнга в нескольких километрах от Хельсингборга.

Что там было? Не так уж и много. Ну, я помню чудесный киоск с хот-догами. У меня никогда не было денег, но я всё равно покупала сосиску на последние копейки. Два продуктовых магазина, цветочный магазин, магазин табачных изделий и три кафе. Церковь. Спортивный стадион. Часто ветрено и холодно. Ветер выл по плоским равнинам.

Таким вот и был Эстра-Йунгби.

Когда я вижу сейчас кирпичный дом, в котором мы жили, мне кажется, что он выглядит очень маленьким. Но когда я перехала в него в четыре года, помню, какой он был большой и роскошный.

Одним из моих первых воспоминаний в жизни, когда мы туда переехали. Я никогда этого не забуду. Это было так удивительно. Переехать в дом, который был полностью нашим. И иметь ванну! В доме, в котором мы жили до этого, не было туалета, и текла только холодная вода. Моя сестра Тина и я запрыгнули на кровать наших родителей с чувством полного счастья. Она нам казалась такой новой и приятной.

Мне тогда казалось всё таким большим, но на самом деле это было совсем не так. Моя на три года старшая сестра Тина, мама, папа и я разделили одну спальню. Мои старшие сестры Анна-Лиза и Улла-Бритт жили в другой, ещё был мой старший брат Свен-Арне, у которого была своя собственная комната. Три спальни - и это всё.

Мы были большой семьей. У всех нас были двойные имена. Так было в те годы, да и сейчас. Меня звали Гюн-Мари, а Тину Инга-Стина. Ну и Свен-Арне, Улла-Бритт и Анна-Лиза. У меня в детстве также была подруга по имени Эва-Карин. Тина и я распрощались с нашими двойными имёнами, когда мы стали старше. Но когда ты - ребенок, то все тебя называют Гюн-Мари, даже в школе. Некоторые называли меня Гюнсан, Майсан или просто Гюн. Позже я решила, что меня будут звать просто Мари.

До того, как мы переехали в Эстра-Йунгбю, мы жили в небольшом поселке Эшьё. Где я родилась 30 мая 1958 года. У моего отца Йосты там раньше была ферма. Одновременно отец также старался заниматься фермой нашего дедушки. Дед был вдовцом и немощным. Урожая не было, вдобавок было наводнение. Чтобы справиться с этим Йоста был вынужден взять ссуду в банке. Чтобы взять ссуду в банке, двое из его братьев и сестер стали в качестве его поручителей. В конце концов, он стал неспособен выплачивать кредит. Братья и сестры были вынуждены погашать общий кредит, что породило в семье раздор. Банкротство больно ударило по нашей семье. Свен-Арне помнит, как у нас уводили коров, а Улла-Бритт помнит, как палкой стучали по столу для каждой части дома, которая была продана.

Я ничего этого не помню.

Нам пришлось снять в аренду продуваемый насквозь ветрами и переполненный людьми дом с одной лишь холодной водой. Там я провела свои первые годы. В доме часто было холодно. Когда отец увидел, как я безуспешно пыталась вырезать из бумаги кукол, потому что мои пальцы дрожали от холода, он решил, что мы должны переехать в новый дом.

Вот так мы и оказались в Эстра-Йунгби. Свен-Арне и Анна-Лиза стали старше, и смогли начать работать и вносить свой вклад в домашнее хозяйство.

Вернулась надежда на будущее. Отец устроился на работу в качестве сельского почтальона. Иногда и мне удавалось вместе с отцом разносить почту. Мне это очень нравилось! Мы пели вместе, отец и я, и я помню, как я всегда стояла в машине. Мне было всё так интересно, я хотела увидеть всё во всём мире. Если я не пела, я не переставая говорила. Меня прозвали даже болтушкой. В детстве я никогда не могла усидеть на месте. Я все время проводила на улице, из-за чего уже ранней весной я была загоревшей как имбирное печенье.

Я часто страдала из-за своей избыточной энергии. "Что мне нужно сделать, что мне нужно делать?" Вот так я постоянно доставала вопросами своего отца. Он всегда отвечал одинаково: "Побегай вокруг дома".

"Ну, я уже пробежала. Что ещё?" " Давай пробеги еще один круг".

Отец Йоста был удивительным певцом. Он пел как Юсси Бьёрлинг. Музыка была его жизнью. Он также мог играть на нескольких инструментах. Если бы он вырос в других условиях он, вероятно, стал оперным певцом. Но не думаю, что он об этом мечтал, чтобы возвысить себя таким образом.

Все из нас, сестер, также пели. Только маме Инес и моему брату Свену-Арне не было интересно петь. Свен-Арне был самым скромным.

Мы порой приставали в нашей маме. Думаю, было забавно, дразнить ее таким образом.

"Давай, мама. Ну, спой что-нибудь, а мы послушаем". "Там-ти-там", сказала она. "Вот я вам и спела".

Мы часто ходили в церковь, пели в хоре. В церкви кантором был Бенгт-Йоран Йоранссон, он был чрезвычайно умным человеком. Мы пели в его хоре. Когда моя сестра Улла-Бритт вышла замуж в 1970 году за своего датского парня Йеспера, Бенгт-Йоран разучил гимн Бетховена – “Ода к радости” с Тиной и со мной. Говорят, что у всех тогда в церкви глаза были на мокром месте, можете себе это представить.

Я всегда была жаворонком по натуре, и всегда первой просыпалась. Потом я будила свою сестру Тину, лежа в кровати, я пела вслух сама для себя. Я представляла себе, что я исполняю оперу. Вокальные арии. Тина обзывала меня "глупой".

"Заткнись, я хочу спать", кричала она.

Но я не могла сопротивляться. Я всегда хотела петь. И по-прежнему хочу. Мике и наши дети привыкли к этому.

Моим родителям было трудно заработать деньги, чтобы нам всем хватало на жизнь. Иногда мы ели так называемый "молочный суп". Как только я произношу эти слова, меня сразу начинает подташнивать. Вы не можете себе представить, как я его ненавидела. Это был черствый хлеб, и вы едите его с теплым молоком и посыпаете его немного сахаром и корицей. Фрукты мы ели только на Рождество, мы не могли этого позволить себе в те годы. У нас был банан, который мы делили пополам. Был еще небольшой кусочек сыра. Мы его терли на терке, и потом брали хлеб и обмакивали его в сырных крошках.

Всё это мы вынуждены были делать, потому что у нас не хватало денег. Были также времена, когда нам приходилось быть более экономными. Это означало, что мы не тратили вообще денег, не то, что происходит с людьми в нынешнее время.

Мать и отец шили детскую одежду для одной фирмы. Потом мы все садились в машину и ехали в Хельсингборг, чтобы доставить туда всю сшитую родителями одежду. Я помню, как мой отец был зол на меня, потому что я не могла сидеть спокойно на месте, а сидела и стучала ногами в переднее сиденье. Отец курил постоянно в машине, и нас с Тиной постоянно укачивало. Но это были также и захватывающие поездки. Иногда мы ездили в датский городок Хельсингёр в магазин за дешевой едой. Там нам родители покупали стаканчик мороженого со сливками и вареньем, которое на вкус было просто потрясающим.

"Отец и мать, как мы привыкли их видеть. Отец на почтовой машине, мать на кухне. Ей приходилось тяжело работать, чтобы заботиться о нас всех," говорит Мари Фредрикссон в своей книге.

Детская одежда не приносила достаточно денег. Вместо этого, мать стала работать посменно на фабрике по изготовлению варенья Björnekulla. Из-за этого Тине и мне было немного неловко. Большинство матерей у наших друзей занимались хозяйством по дому. Каждые две недели мама работала в ночную смену, и могла заботиться о нас только по утрам. Раз в две недели мы должны были заботиться о себе сами. Иногда у нас не было ни хлеба, ни денег.

Мне было шесть, когда мама начала работать на фабрике. Я помню, как лежала под столом у себя дома и была ужасно напугана. Я хотела спрятаться, потому что я считала, что постоянно слышу какие-то страшные звуки. Меня это сильно напрягало. Это было ужасно, постоянно лежать и бояться. Я не могла чувствовать себя в безопасности, и ждала, когда отец придет домой после работы на почте. После того, как отец возвращался домой, он хотел поспать.

Я всегда считала, что мне трудно быть одной, и, думаю, что всё это началось ещё в детстве, когда мне приходилось заботиться о себе самой. Это оставило свой след. Сейчас мне нравится оставаться порой в одиночестве. Но кто-нибудь обязательно приходит домой вечером, так что это нормально. Но если бы в моей жизни не стало Мике, мне было бы трудно справиться одной. Я выросла в большой семье. Для нас это было что-то неестественным находиться в одиночестве. Всегда тебя окружали твои родные в те дни.

Мы не голодали вовсе. Но мы постоянно донашивали одежду и мечтали о "покупках одежды". Однажды мы заказали по почте Ellos, это было очень интересно. Мама также получила консервы из фабрики по производству варенья. Возможно, что-то было не так на этикетке или типа того. Мы их съели. На Рождество мы купили половину свиньи. Каждое воскресенье мы ели на обед кусок мяса. В те годы мы лакомились десертом Änglamat (Ангельское кушанье), крошки печенья, взбитые сливки и варенье. Было просто замечательно, когда наступал такой праздник.

11 декабря 1965 года, когда мне было семь лет, произошла трагедия, которая навсегда изменила жизнь моей семьи.

В то время я ходила в школу по субботам. У меня был небольшой велосипед, на котором я ездила в школу. Было скользко и мокро. Шёл мокрый снег. В школу, которую я тогда ходила, можно было добраться либо пешком, либо на велосипеде, и до школы было довольно большое расстояние от нашего дома. Когда я приехала на игровую площадку у школы, парень постарше меня подошел ко мне и сказал:

"Эй, ты, говорят, твоя сестра умерла!" Я была в шоке. "Ты не должен говорить такое, она не умерла!" "Ну, все говорят так". Я поехала домой на велосипеде. Падала, вставала, снова крутила педали, снова падала. Было так скользко, и я была такой расстроенной и взволнованной. Я прекрасно помню до сих пор, как я постоянно падала.

Когда я приехала домой, я увидела своего старшего брата Свена-Арне. У него были красные глаза.

"Ты слышала, что случилось?" спросил он.

Я направилась на кухню. Все плакали. Улла-Бритт только что приехала домой на поезде. Мы все собрались в кухне.

"Анна-Лиза умерла?" спросила я. "Да", ответила мама. "И она никогда не вернется". Анна-Лиза поехала в Клиппан в магазин за платьем.

Она была помолвлена со своим парнем Ингемаром и хотела выглядеть очень красивой. Чтобы помочь ей в выборе платья она взяла с собой свою лучшую подругу Сив. Анна-Лиза вела автомобиль, а Сив сидела рядом. Дорога была очень скользкой, и машину Анны-Лизы занесло и, в итоге, она столкнулась с молоковозом. Она умерла сразу же. Сив выжила, но получила тяжелую травму. Водитель молоковоза узнал Анну-Лизу, и был глубоко потрясен и шокирован. Это была ужасная трагедия. Эстра Йунгбю - небольшая община и все говорили об этой аварии.

За день до аварии, отец чинил автомобиль Анны-Лизы, чтобы она могла поехать на ней. Поэтому он взял на себя вину за аварию и был сильно потрясен. Он ушёл полностью в себя. Представьте себе, в возрасте семи лет, я слышала, как кричит и плачет мой отец. Он кричал иногда по ночам. От этого я просыпалась. Это было ужасное время. Но я была настолько мала, что не все понимала.

Я помню похороны. Было так важно, как ты был одет. Тину и меня считали слишком маленькими, чтобы на нас была черная одежда, так что на нас были темно-синие куртки. Есть фотография, где Тина и я стоим в пиджаках с цветами в руках. В день похорон шел снег над маленькой церковью в Эстра-Юнгбю. У отца была большая шляпа, а лица женщин закрывали траурные вуали. В детстве я считала, что эти вуали были ужасными.


"Зачем они у вас?" спросила я и сразу же заплакала. Я также помню, как мы смотрели вниз в яму, когда опускали гроб.

После этого все было просто нереальным. Помню, что это была ужасно холодная зима. Мы стояли там со своими друзьями из деревни, и всем нам было так странно и страшно. Тихо, холодно и пусто.

Весь мир рухнул, когда Анна-Лиза умерла. Мои родители тогда сразу постарели лет на десять. Можно было почти заметить, как их волосы седели. Особенно эта утрата сказалась на отце - можно сказать, что он был разбит горем.

Горе отца заняло все пространство. Матери пришлось уйти полностью в себя. Я не видела больше, чтобы она плакала после похорон. Мои старшие брат и сестры рассказывали, как мама поругалась с Анной-Лизой вечером перед аварией. Тина и я купались в ванной, а Анна-Лиза игралась и веселилась с нами и брызги летели по всей ванной комнате. Мать рассердилась на неё из-за этого, а потом она постоянно говорила: "Почему я не разрешила им немного побеситься? Это ведь всего лишь несколько капель воды, какое это имеет сейчас значение?"

Она также могла сказать подобное, "Пусть дети делают то, что они хотят делать, завтра мы не узнаем, смогут ли они это сделать еще когда-нибудь". Она считала, что не стоит откладывать ничего даже до завтра. Никогда не знаешь, когда станет слишком поздно.

У моего отца Йосты были проблемы с алкоголем до аварии, но после аварии он стал пить еще больше. Он не мог смотреть ни на одну фотографию Анны-Лизы без слез. Мать забрала все фотографии с изображением дочери, чтобы хоть как-то помочь ему. Он не вспоминал больше.

Но будучи детьми, мы ведь хотели об этом поговорить! Моя любимая сестра умерла - но больше о ней нельзя было говорить. Просто ужасно. Только через несколько лет после аварии, мы смогли открыто поговорить о смерти Анны-Лизы в семье.

Сейчас я люблю рассматривать фотографии Анны-Лизы. Я мало что помню о ней, так как я была ребенком. Помню, как Улла-Бритт и Анна-Лиза ходили на танцы по субботам. Как они наряжались и готовились к этим вечерам. Было так здорово. У них были юбки из тюля, которые прямо шли по ногам. Мне бы хотелось иметь больше воспоминаний о них.

Отец плакал, пил и курил в подвале. Помню, как иногда я спускалась вниз и спрашивала его: "Папа, что ты делаешь?"

Он пытался вытереть слезы, как мог. Затем мы садились и общались вместе некоторое время, он и я. В основном, мы говорили о песнях и музыке. С ним всегда была его скрипка.

Йоста был опустошен, и мы пытались подбодрить его. Когда Тина и я пели, он был счастлив. Это был его утешением.

Музыка помогла Тине и мне. Тина и я ходили в воскресную школу, где мы вместе пели. Помню, что петь в хоре на Рождество после аварии стало нам утешением. Мы почувствовали некое облегчение на душе.

Жена моего старшего брата Свена-Арне Герти была именно тем человеком, с кем я могла бы поговорить о смерти Анны-Лизы. Герти и я были близки. Она пришла рано в нашу семью. Мне было всего лишь несколько лет, когда она и Свен-Арне поженились. Она рассказала мне, что первое, что я сказала, когда я увидела её, было: "Почему у тебя такой маленький рот?" Еще один из примеров того, что я действительно не была очень застенчивым ребенком. Я была очень откровенной.

Тина часто говорила, что мы в семье стали обниматься после смерти Анны-Лизы. Это стало своего рода сплоченностью, хотя мы не могли или не хотели говорить об этом. Иначе можно было бы заниматься пустыми разговорами о потере смысла жизни.

Основной задачей матери было забота о нас и, следовательно, не думать о своем горе. Иногда я думаю, что это послужило причиной того, что она "заработала" болезнь Паркинсона уже в 48 лет.

Тина и я тоже закрылись в себе, чтобы пережить утрату. Мы о многом мечтали и фантазировали. Я жила фантазиями, когда была маленькой. Ушла в свой сказочный мир. Там я была известной, а Улла-Бритт была репортером со скакалкой вместо микрофона:

"Как тебя зовут?"

"Гюн-Мари Фредрикссон."

"Где ты живешь?"

"В доме 57 в Эстра-Йунгбю."

Никто не мог вытащить меня из моих фантазий. Это была свобода, и все было хорошо в мире. Я любила этот мир. Тина и я создали свои собственные миры и играли в них во что угодно. Мы смотрели по телевизору на огромный мир, которого не было в Эстра-Йунгбю. Познавание другого, большего по размерам мира поднимало нам настроение.

Когда мне было десять лет, у меня появилась моя первая настоящая подруга. Ее звали Керстин, и мы часто играли вместе на почте. Мы брали вещи отца для наших игр. Ещё мы вместе вызывали духов. С нами тогда играла Тина. Мы составили шаблон со всеми буквами и цифрами. С помощью свечи мы нагревали стакан. Затем нужно было положить указательный и средний пальцы на стакан, и в то же время нужно было задать духам вопрос. Вопрос мог быть о каком-либо парне или даже об оккультных вещах, которые нам были интересны. Стакан перемещался самостоятельно в направлении разных букв или цифр. Или нам так хотелось верить, что это было так.

Можете себе представить, как сильно мы вживались в эту игру! Однажды стакан упал на пол. Мы тогда жутко испугались, что аж расплакались.

Помню, что у Керстин был самый замечательный смех. Как только она начинала смеяться, я тоже была счастлива. Я до сих пор скучаю по её смеху.

Мой отец был очень хорошим человеком. Но у него была очень тяжелая жизнь. Ссора с родными братьями и сестрами после банкротства. Постоянные экономические проблемы. Нас было так много, отцу и матери приходилось очень тяжело работать. Денег никогда не хватало, да ещё и скорбь по Анне-Лизе.

В детстве мне было стыдно, когда он напивался, ныл и ворчал. Маме тоже было стыдно. Тогда она всегда говорила, что всё прошло, и что теперь мы не говорим об этом. Теперь всё снова в порядке. Затем она делала вид, что ничего не произошло. Было стыдно. В небольшой общине все знали всё обо всех. Все всё время говорили всякие гадости друг о друге.

Никто не знал, чего ждать от водки. Иногда отец был счастлив и играл на скрипке. Но иногда он становился рассерженным, ходил и ворчал. И, как правило, во всем была виновата мама. В детстве я даже не хотела об этом слышать, какой негодной он её называл. Когда Тина и я засыпали, мы иногда слышали, что он был снова пьян, а затем мы просто хотели, чтобы настало снова утро. Иногда летом Тина и я играли в бадминтон на улице, пока не становилось темно, что невидно было больше воланчика. Мы не хотели возвращаться домой, когда отец был пьян, ныл и хлопал дверью.

Я любила моего отца. Но когда он напивался, он говорил много ужасных слов. Всю свою злость он вымещал на матери. Это было ужасно, когда мы, дети, сидели и плакали. Он не всегда был таким! На самом деле! Мой дорогой отец, который мог шутить и играть!

Инес уходила. Иногда она смотрела свою "Tyst med dig". Но я не помню, чтобы она когда-либо говорила что-то сгоряча. Она ждала, чтобы всё прошло. Она просто уходила в себя. Он захлопывал дверь и, в конце концов, спускался вниз в подвал и играл там на скрипке. Так происходило в выходные дни. На рабочей неделе он был трезв.

Мама была удивительной женщиной, я не понимаю, как она со всем этим справлялась. Ее главной заботой было то, чтобы денег было достаточно на еду для всех нас. Водка, которую отец покупал, тоже ведь стоила каких-то денег. Думаю, что на самом деле маму больше всего беспокоили его запои.

Порой можно было задаться вопросом, что это было сделано для нас, что теперь мы можем не притворяться больше, что всё было в порядке. Мы стали теми, кто считает, что для всех нас наступят хорошие времена. Вот так мы напевали что-то легкое, и думали, что всё будет хорошо. Тина, возможно, считает, что мне стоило быть менее озабоченной этими вопросами.

Когда я познакомилась с Миком, он заметил, что я говорила о своем детстве с огромным отстранением. Я говорила, например, о смерти Анны-Лизы без каких-либо серьезных эмоциональных ощущений. Он подбодрял меня в моем решении раскрепоститься, ведь я как можно сильнее дистанцировала себя от подобных эмоций. И я ему за это благодарна. Это заставило меня почувствовать себя более полным как человека. Меня больше ничего не беспокоило и не омрачало мои мысли.

Но у меня на самом деле отложилось в памяти с детства, что всё должно было быть хорошо вокруг меня. Никто не мог ссориться или быть грустным. У нас была кошка по кличке Миссан. Я терпеть не могла, когда мне приходилось разнимать ее, когда она дралась с другой кошкой. Я хотела, чтобы всё было хорошо, чтобы они снова вели себя дружно. Но в итоге я была полностью расцарапанной.

Сейчас говорят больше о том, что раньше пытались говорить "помягче". И я поняла, что всё становится проще, если ты делишься своим опытом с другими. Тогда ты чувствуешь себя менее одиноко.

Тем не менее, это не всегда легко. Это нужно понимать. Когда я рассказываю о своем детстве в книге, я делаю это с некоторым колебанием.

Я не испытываю стыда, которого бы я боялась, когда говорю честно о том, как это было в нашей семье. То, от чего я освободилась. Бедность, алкоголизм, почему мне должно быть стыдно за то, что было раньше?

Я не хочу, чтобы все выглядело так, как будто мы были несчастливы. Мы, будучи детьми, справлялись со всем хорошо, потому что мы могли смеяться, петь и играть, и потому, что мы были друг с другом. У меня также осталось в памяти воспоминания о потрясающей семье. Наш дом, полный любви. К нам часто приходили домой наши друзья, благодаря чему по большей части в доме царила дружественная и теплая атмосфера. Мама была такая приветливая, "Да, давай заходи, пожалуйста" и после чего вместе с нами в нашем маленьком доме набиралось человек двадцать. У нас не было красивых вещей, которые могли бы сломаться, из-за чего мы бы могли стать мелочными. Было свободно и спокойно. Наш дом был местом, где каждый чувствовал себя как дома. Мама пекла булочки и делала так, чтобы каждый смог что-нибудь поесть. Маме и отцу было также интересно, что с нами происходит, когда мы были маленькими и думали, что это было здорово послушать нас, что мы думали и считали о том или ином.

У меня остались такие теплые воспоминания о музыкальной составляющей моего детства. Что мы вместе разделили её, радовались ей и познакомились с ней. Нам часто было очень весело в разгар всего этого несчастья. Отец Йоста мог быть таким веселым. Точно так же и мой старший брат Свен-Арне. Отец создал место на чердаке для Тины и меня, чтобы у нас могло быть свое собственное место. Там мы могли бы сидеть, приводить друзей и покуривать тайком сигареты из красной пачки Prince, которые мы вытаскивали у отца. У нас были особые приемы, чтобы это не было заметно. Мы стали экспертами в том, как сделать пачку так, чтобы не было видно, что из нее вытащили несколько сигарет. Наш уголок на чердаке был сразу над кухней и, когда мама считала, что мы слушаем пластинки слишком громко, она стучала метлой по потолку.

Уже в 1966 году отец купил ленточный магнитофон Tandberg, на котором мы играли музыку из хит-парадов Tio i topp и Kvällstoppen. Мы также слушали наши собственные песни и театральные пьесы.

Когда я стала ходить в начальную школу, отец взял в аренду пианино. Это было маленькое пианино, на котором не было даже всех октав. Думаю, это произошло в 1968 году, когда он купил настоящее пианино. Это было пианино марки Schimmel, и он купил его в рассрочку. Маме и отцу пришлось выплачивать всю сумму в течение многих лет, чтобы выкупить его полностью, и я знаю, часто было трудно для них собрать деньги на ежемесячную оплату.

Иметь дома настоящее фортепиано было потрясающе и крайне важным для Тины и меня. Благодаря ему мы развивали наш слух. Тина и я часто играли на нем. Мы доставали песни Beatles или любую другую песню, которую мы слушали по радио, и пели, часто на своем "английском" языке. Тина тяготела больше к нотам, в то время как я импровизировала и была свободной. Я сочинила свою первую песню, когда мне было пять или шесть лет. В тексте пелось о том, как упала маленькая серая птичка. К сожалению, из-за моей болезни, я не помню больше слов. Но во время моего детства и моей юности, я часто сидела и корпела над песнями, которые я сама сочинила.

Когда я была ребёнком, помимо музыки я находила утешение в природе. Я всегда любила животных, птиц, море. Собирать цветы. Я не помню, чтобы у нас было много игрушек, но всегда было много чего, чем можно было заняться. Мама любила сад. Она всегда заботилась о нем, и он у неё пышно цвёл. От нее я, вероятно, унаследовала свою любовь к цветам.

Я справлялась со всем одна, потому что я могла о себе позаботиться. Мне всегда было легко подружиться. Я не была застенчивой, за что многие прозвали меня шалуньей.

Сын Свена-Арне Тони много значил для меня во время моего детства. Он на шесть лет моложе меня, и, по идее, я должна была нянчиться с ним. Но мы сжимались в комочек вместе по вечерам и смотрели фильмы ужасов. Мы жутко боялись их. Мы были так близки друг к другу. Так похожи друг на друга. Такие впечатлительные. Мы часто плакали вдвоем, как только в фильме были грустные моменты. Когда мы встречаемся сейчас, мы тоже плачем. Он был большой поддержкой для меня, когда я заболела. Тогда ему было жаль меня. Между нами налажен открытый канал по отношению друг к другу. Мы открыто выражаем наши чувства друг к другу, чувствуем то же самое, что и любой из нас.

Я всегда плакала. Возможно, Тину это раздражало. Так, например, когда мы навещали мою на одиннадцать лет старше сестру Уллу-Бритт, как только она переехала в Данию. Мы были еще подростками и жили с ней в течение целого месяца. После прощания на платформе, я проплакала всю дорогу домой. Тина прошипела тогда: "Ты так и будешь все время рыдать?" Но я была такой. Я выплескиваю свои чувства наружу. Смеюсь и плачу по очереди. Наши друзья раздали нам разные роли. Творческая Мари и стабильная Тина. Тина была спокойной, но со мной всегда происходила масса приключений.

Слёзы всегда были возможностью, чтобы облегчить давление на меня. Иметь доступ к моим чувствам. Как и в случае рака. Было хорошо просто поплакать. Так много в моем детстве говорилось о том, что нужно думать по-другому и выглядеть счастливым. Но я действительно научилась использовать слезы в качестве вентиля.

В детстве я была как дерзким ребенком с одной стороны, так и очень боязливым и грустным с другой стороны. Часто это было внезапным порывом чувств. Я металась между крайностями, и это действительно могло происходить одновременно.

Так происходит, кстати, и до сих пор!

Во время моих первых трех лет обучения в школе у меня была очень хорошая и добрая учительница. Когда я перешла в четвертый класс, мне досталась чертовски злая ведьма. Я любила школу, особенно математику, но из-за неё мои чувства к учебе быстро улетучились. "Ты, мелкая растеряха," она звала меня так, потому что я что-то пропустила по математике, и из-за этого я полностью потеряла уверенность в себе. Не думаю, что я была достаточно хорошей ученицей, но дальше становилось всё хуже и хуже. Эти воспоминания остались навсегда со мной, что я растеряха и ни для чего не гожусь. Это показывает, насколько важно, если вас правильно поощряют, когда вы еще маленькие. Так легко потерять желание и веру в себя.

В доме была Тина, помогавшая мне с моим домашним заданием, особенно по математике, мне было трудно, и я старалась изо всех сил. Однажды, когда я была очень уставшей, Тина записала только правильные ответы. Мы не заметили, что она написала цифру 9 совершенно не так, как я ее пишу. К сожалению, учительница быстро заметила, что это был чей-то другой почерк, за что она сильно на меня ругалась. Уф, мне было тогда так стыдно.

Это был совсем другой дух времени, когда я росла. Взрослые вели себя по-другому по отношению к детям. Это было, например, чем-то обычным, когда детей били дома. Некоторых из моих приятелей родители хорошенько колотили. Мама была действительно самой строгой с нами. Было совсем не весело, получить взбучку, но к этому привыкаешь. Она также могла постучать по голове костяшкой пальца, когда сердилась. Но в основном она была невероятно доброй.

Однажды отец задал мне трёпку. Наверное, мне было семь или восемь лет, и я играла вместе со своим приятелем. Я стала очень грязной с головы до пят, и отец был в ярости. Я была так напугана и побежала в дом, в свою комнату. Он побежал за мной и сильно ударил меня своей мужской рукой. Он задал мне настоящую трёпку. Но с тех пор он сильно жалел об этом! Он просил у меня прощения и был жутко расстроен.

У моих родителей были разные роли. Мой отец был азартным человеком с хорошими вокальными данными, аккордеоном или скрипкой. Мать была тем, кто должен был поддерживать порядок. Она была той, кто хранил деньги и следил, чтобы все было хорошо. Отец был более легкомысленным по отношению к себе. Когда Тине и мне нужны были деньги, мы шли к отцу. Если у него было хоть немного денег, он всегда давал их нам. Инес иногда злилась на него. Думаю, она несла всю ответственность за то, чтобы вывести нас из трудной ситуации. У неё была заначка в специальном шкафу. Порой мы крали оттуда несколько монет. Однажды, когда мы были подростками, мы украли у отца бутылку шнапса и наполнили ее потом водой.

Это здорово быть подростком, когда ты можешь уйти в другой мир, который был больше настоящего. Тина и я были вместе почти постоянно. Нам было так весело вместе. Я постоянно болталась с ней и ее друзьями Битте и Боэль, хотя я была на три года младше их. Я хотела участвовать во всем, что они делали. Мне было так любопытно, постоянно зависать с ними и глазеть. Мне досталась роль быть их талисманом. Участвовать в их капустниках. Например, Тина и ее друзья устроили рождественскую вечеринку. Я всегда играла роль гнома, и мне пришлось как-то устроить что-то наподобие комического шоу для них. Или когда мы могли бы заработать немного денег, собирая клубнику. Когда я стояла среди растений и устроила им шоу, пока они не попадали со смеху. Наш бригадир был зол на нас, потому что мы лежали и смеялись, обмазываясь клубникой.

Иногда им могла прийти мысль подразнить меня, и тогда они не всегда были самыми добрыми в мире. Я помню такой момент, когда я лежала под диваном и не могла вылезти, пока не спою весь шведский гимн "Du gamla du fria". Они сидели на диване и закрыли выход ногами, так чтобы я не могла вылезти. Однажды, когда мне было всего лишь несколько лет, они обрезали мне мои длинные волосы. Это было как раз перед свадьбой Свена-Арне, и маме изрядно пришлось попотеть, чтобы привести их в божеский вид.

Но, в основном, мы просто веселились.

Когда я размышляла, кем бы я хотела стать, будучи ещё подростком, я записывала свои мысли сюда. (Достаёт Мой дневник - книгу, куда вы можете записать разные вещи о себе.) Мне было тринадцать лет, когда я сделала эту запись.

Читает вслух:

Одежда, которая мне нравится: джинсы "на борту", джемпер поло, узорчатые брюки, платья-миди, жилеты с бахромой, бордовые трусики, джинсы формы V, кофты со шнуровкой, белые сапоги.

Хорошие книги: Дети 312 (Barn 312)

Друзья: Лотта, Битте, Эва-Карин. Жутко классные и суперочаровательные.

Моими кумирами были Creedence, Пуг, Led Zeppelin, Stones, Джими Хендрикс, Айк и Тина Тёрнеры…

Видите, чем я занималась в то время.

Тина и я настроились на Радио Люксембург. Было так здорово слушать музыку, которую они играли на своей волне. Целый новый прекрасный мир! Наш первый сингл, который нам достался от Уллы-Бритт, был с записью группы Monkees. Мы попали в рай. Мы начали покупать пластинки, и мы только и делали, что слушали синглы. Когда было трудно дума, мы полностью уходили в мир музыки. Мы покупали синглы с записями Битлз и Роллинг Стоунз. Первый сингл, который я купила на свои деньги, был "Valleri" группы Monkees.

Мы, конечно же, также слушали Tio i Topp и Kvällstoppen, Тина и я. Помню, как мы плакали, когда мы услышали песню группы Moody Blues "Night in White Satin", потому что она была такая красивая. Deep Purple и Led Zeppelin были также важными группами для меня. Меня всегда тянуло на немного жесткую музыку. Джими Хендрикс, например. Я обожала его.

Мне с Тиной нравилась поп-музыка. Йоста считал современную музыку просто стучанием по мозгам, потому он ничего в ней не понимал. Когда дело касалось поп и рок-музыки, Йоста ждал снаружи.

Это была свобода в подростковом мире, но также это было довольно трудное время, когда мне было лет двенадцать-тринадцать. Я пыталась исправить ситуацию в школе, но не всегда всё получалось. Всё было не так безнадёжно, у меня всегда были хорошие оценки по рисованию, музыке и физкультуре. Но по другим предметам у меня были двойки или тройки. Я часто прогуливала школу, шалила и тайком курила.

О, нужно особенно поговорить о курении. Когда я говорю об этом времени, я помню, как мы стояли и курили. В нашем доме постоянно стоял дым сигарет. Все курили кроме матери. На новый год мы часто просили маму покурить. Она дымила и кашляла, и нам казалось, что это было так смешно. Мы смеялись над тем, как мало она в этом понимает. Сейсас это звучит абсолютно абсурдно. О чем мы только думали?

Когда я была совсем ещё подростком, я чувствовала давление, что я не могу со всем справиться. Но в то же время, я на самом деле осознавала, в каком направлении я хотела бы, чтобы моя жизнь развивалась. Я очень рано поняла, кем я в конце концов хочу стать. Актрисой и певицей. И больше ни кем. Это был мир, который я себе представляла. Я хотела, чтобы у меня были высокие каблуки и стильные прически. Голливуд, Боже мой! Конечно же, это была просто ошеломляющая мысль!

Кэтрин Хепбёрн была моим образцом для подражания. Я всегда любила мужской стиль, который она использовала. В начале становления Roxette, я часто одевала платье или короткую юбку на сцене, но в конце концов я нашла свой стиль, и я всегда чувствовала себя лучше в костюме или брюках. Рок, стильно, немного по-мужски.

Когда мы начали видеться с нашими друзьями, мы с Тиной путешествовали автостопом в Хельсингборг. Мы не могли позволить себе что-нибудь еще. Иногда нам попадались очень странные личности, с которыми мы ездили в город. Случалось так, что мы выходили из машины раньше, потому что тот, кто вёл машину, казался нам ужасным. Нам сильно повезло тогда, что ничего не произошло. Однажды мы сели на паром в Данию и купили вишневого вина, которое мы распили вчетвером. Мы стали очень пьяными, бутылка упала и разбилась на тысячу осколков, а остаток вина пролился на тротуар. Нам тогда сильно повезло.

Из-за постоянного общения с Тиной, многое стало происходить со мной намного раньше. Выпивка и курение. Тине и Боэль было по пятнадцать лет, когда они начали тайком курить, тогда мне было только двенадцать. Сначала, они заставляли меня курить, так что я не смогла бы никому на них настучать. Если я была с ними, они были уверены, что я смогу держать язык за зубами.

Мы также ездили в Basement Club в Клиппане. Тогда мне было всего двенадцать лет. Там я впервые услышала песню Джеймса Брауна "Sex Machine". Это был большой опыт для меня. Я почти умерла, так хорошо мне в тот момент было. Это было похоже на дыхание большого мира. В то время я помню, как меня попросил станцевать со мной один парень, у которого солома торчала из ботинок, потому что он пришел в клуб прямо из сарая.

Когда я начала чувствовать, что во мне есть что-то особенное?

Я просто знаю, что могу петь так громко и сильно. Я могу с этим справиться. Тина и я пели в детском хоре каждое воскресенье, и тогда я действительно понимала, как должен звучать голос. Довольно рано, я также заметила, что я затрагиваю чувства людей, когда я пела. Мое пение разбудило в них какие-то чувства.

Мои сестры считают, что Йоста знал, что из меня станет певица, даже если он никогда не хотел делать из меня самого любимого в семье ребенка. Пение стало всё больше и больше моим увлечением. Тина сказала мне, что, когда она увидела меня поющей в школьном хоре, она поняла, что у меня есть что-то особенное. Мы пели в стиле госпел, и все стояли тихо за исключением меня, поворачивающуюся всем своим корпусом. Я обратила на тебя внимание, сказала она мне. Во мне была своего рода харизма, которая уже тогда была заметна.

Иногда я задумываюсь, какой могла бы стать моя жизнь, если бы не смерть Анны-Лизы. Какой бы была наша семья тогда. Я вообще порой думаю, какой след оставил внутри меня мое окружение.

Много тёмных сторон было в моем детстве, и было много моментов, которые я помню с теплотой. Я становлюсь такой счастливой, когда начинаю думать и собирать по крупицам мои воспоминания о моем собственном маленьком вкладе. Когда мама отвезла Тину и меня в кемпинг Робока в один теплый летний день, чтобы покупаться там. Нас было только трое, одеяло, на котором мы сидели и упакованная корзинка для пикника. Мы провели весь день. Мягкий песок, синее море, голубое небо. Нам было тогда так уютно и весело. Мы провели там нескольких часов и просто наслаждались. Есть моменты, которые я нежно храню в моей памяти. Их никто не сможет отнять у меня. Или когда мы собрали палатку, просто чтобы нам было весело в течение всего лета. Мы поставили палатку в саду и сидели в ней, Тина и я, с нашими друзьями и рассказывали друг другу секреты и хихикали.

Мой отец Йоста умер от третьего сердечного приступа, когда ему было 67. Моя мама Инес умерла, когда ей было 75. Их трудности жизни, связанные с плохой едой, стрессом и горем, отняли у них несколько лет. Отец считал, что салат это еда для кроликов, поэтому он пёк на масле булочки с корицей и всегда много ел соленой пищи.

Они прожили несколько хороших лет вместе, будучи уже пенсионерами. Не беспокоясь о чем-либо и не испытывая стресса. Отец шутил о том, что он, в конце концов, надел фартук и встал у плиты. Мама наконец-то стала более спокойной.

Йоста не успел, к сожалению, увидеть, как я состоялась в качестве артистки.

Но слышите ли вы хорошо сейчас меня на сцене во время моего шведского тура, как я посвящаю ему песню "Если бы ты видел меня сейчас?”

Я всегда думаю о нем, когда я пою эту песню.
Om du såg mig nu
Если бы ты видел меня сейчас
Skulle du våga tro på mej?
Смог бы ты поверить в меня?
Du vet jag saknar dej
Ты знаешь, как я по тебе скучаю
Om du såg mej nu
Если бы ты видел меня сейчас
när jag kommit en bit på väg
Когда я проделала длинный путь
Ingen tvekan i mitt steg
Не сомневаясь на каждом моем шагу
om du kom, om du såg,
если бы ты пришёл, если бы ты увидел,
här är jag …
это я ...
Och jag glömmer aldrig det du sa
И я никогда не забуду, что ты мне сказал
du finns kvar
Ты останешься там же
och jag minns dig som den vän du var
и я помню, как ты был моим другом
du hade alltid tid för mig
У тебя всегда было время для меня
jag hade alltid tid för dig
Я всегда находила время для тебя
Om du såg mig nu
Если бы ты видел меня сейчас
Skulle du våga tro på mig?
Смог бы ты поверить в меня?
Du vet jag saknar dig
Ты знаешь, как я по тебе скучаю
Om du såg mig nu
Если бы ты видел меня сейчас
när jag kommit en bit på väg
Когда я проделала длинный путь
ingen tvekan i mitt steg
Не сомневаясь на каждом моем шагу
Om du kom, om du såg,
если бы ты пришёл, если бы ты увидел
du försvann …
ты исчез ...
Som en fågel från en öde strand
Как птица улетает с пустынного пляжа
i min hand
в моей руке
alla ord jag aldrig någonsin fann
Все слова, которые я никогда не подберу
Och jag ska aldrig glömma bort,
И я никогда не забуду,
Att vår tid kan vara så kort
Потому что наше время может быть коротким
Om du såg mig nu …
Если бы ты видел меня сейчас...

### “Внезапно уравнение сошлось”

РАССКАЗ МАРИ

ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ НЕПОЛНОЙ средней школы я начала учиться по двухгодичной программе с углубленным изучением экономики. Я изначально была недовольна. Экономика? О чем я только думала? Я не могла сэкономить свои собственные деньги. Разумеется, не всем экономика давалась легко, и все же.

Это была, вероятно, единственная программа обучения, которая мне подходила, так как мои оценки не были особенно блестящими. Конечно же, я хотела пойти учиться в музыкальную гимназию в Мальме, но у меня не было никаких шансов.

В любом случае, мне пришлось изрядно помучиться в экономическом классе.

Единственное, о чем я мечтала в те моменты, это петь в школьном хоре. Однажды, когда мы пели битловскую "Yesterday", меня выбрали исполнять на основном вокале. После выступления в зале было много людей, кто вышел, чтобы похвалить меня. Они считали, что я должна серьезно заниматься пением.

Но в то время я не была достаточно дерзкой, чтобы думать о том, как содержать себя, будучи певицей. Дома мне все с детства внушали, что важно уметь зарабатывать себе на жизнь.

Я могла бы, возможно, стать учительницей пения? И я могла бы на эти деньги жить.

Единственное, что я хотела делать, так это заниматься музыкой. И я решила об этом сказать школьному консультанту по профориентации. Это было единственное, о чем я могла думать.

И я думала об этом совершенно серьезно!

После долгих поисков по всей Швеции консультанту удалось найти недавно созданную музыкальную программу в народном училище им. Фридхема в Свалёве. Кроме того, оно находилось достаточно близко от Эстра-Йунгбю. Туда нужно было отправиться на тестирование, и я поехала туда и показала, на что я способна. На самом деле я была слишком молодой, чтобы поступать туда. Обучение начиналось с восемнадцати лет, а мне было только семнадцать.

Но они освободили меня от обязательств, потому что считали, что я спела очень хорошо. Я была одной из восьми студентов, которые должны были пройти обучение. И, наконец-то, я чувствовала себя как дома в школьной среде. Можно без преувеличения сказать, что те два года, которые я там провела, изменили мою жизнь. Я начала воспринимать себя и музыку всерьез. Свалёв означал для меня уверенность в себе. Приехать из маленького поселка Эстра-Йунгбю и быть среди других взрослых музыкантов из разных уголков страны. Можете ли вы себе это представить?

Меня также быстро стали рассматривать как хорошую студентку. Потому что мой голос был особенным. Например, я помню, как пела песню The Mamas & the Papas ”Dream a Little Dream of Me” для тех, кто сидел в классе, и все радовались и считали, что я потрясающе спела.

Стало очевидным, что я всегда буду петь соло. И я начала серьезно воспринимать себя в качестве певицы. Я решилась правильно использовать свой голос, что делало его все более и более особенным. У всех остальных были инструменты, кто-то хорошо играл на гитаре, кто-то на бас-гитаре. Я играла на пианино, но выбрала основным занятием именно пение. Нас было восемь студентов в классе, три девушки и пятеро парней, в итоге, мы стали группой.

Я стала интересоваться другой музыкой. Блюз и джаз, я много слушала Эллу Фицджеральд, Арету Франклин и Билли Холидей. Их манера пения вдохновляла меня. Нет ничего свободнее джаза. Я могла всегда импровизировать. Когда я пою, я просто перевоплощаюсь в свои чувства. И они могут выйти за любые рамки. Это, во многом, означало для меня, что я решилась открыться и стать свободной.

Я вернула уверенность в себе, чтобы иметь возможность учиться вообще. Нас также учили английскому и математике в училище, и у меня был великий учитель, который показал мне, насколько потрясающей может быть математика. Внезапно я стала сидеть и решать уравнения, что я не делала раньше, только потому, что учитель был настолько чертовски хорошим.

Я оставалась в училище в течение недели и уезжала домой в Эстра-Йунгбю на выходные. Дома я готовила еду и перед каждой новой неделей мама давала мне сто крон, на которые я могла бы прожить. Я чувствовала себя взрослой и гордой, когда сидела с сотней крон в руке в поезде, везущим обратно в училище.

Я была близкой подругой одной из моих одноклассников по имени Руби Бернер. Она была очень уверенной пианисткой. Мне она особенно запомнилась.

Однажды весь класс приехал в мой дом в Эстра-Йунгбю. Ах, как же было здорово. Мама и папа перебрались жить в другое место на это время. Это действительно был очень щедрым подарком с их стороны. Вместе с нами была моя сестра Тина, а также мои лучшие подруги Керстин, Эва-Карин и Кристель. Ощущение было такое, как будто вся банда приехала в мой дом! Я так этим гордилась. Мы пили пиво, играли и пели.

В училище был также театральный класс, в котором у меня было несколько приятелей. Игра в театре была единственным, о чем я могла думать помимо музыки.

Иногда я помогала студентам театрального отделения в подборке музыки на любую их постановку. У нас было, можно так сказать, свое собственное творческое сообщество. Актер Петер Хабер и режиссер Питер Оскарсон приехали к нам в училище, чтобы найти статистов в свой театр в Сконе. И я тоже была там на виду. Мне пришлось отправиться в Ландскруну чтобы импровизировать, и они увидели бы, как мне удается вести себя на сцене. Они считали, что я выступила настолько хорошо, что роль статистки мне не подходит; мне дали сказать целую реплику. Мне нужно было сказать, "Ты не можешь просто так уехать!"

Пьеса называлась "Мария из Бурстахюсен", автором которой была Мэри Андерсон. Дело происходило в бедных кварталах в начале прошлого века и разворачивалось в Ландскруне. Я помню больше всего, что я чувствовала, когда мы надевали эту прекрасную одежду, сценические длинные юбки и тонкие талии. Я действительно наслаждалась игрой на сцене, мне всегда это нравилось. Там, где я чувствую себя как дома. Я всегда хочу выступать на переднем плане, стоять перед зрителями. Так было всегда, даже когда я была совсем маленькой. Все мои фантазии и игры вращались вокруг сцены. Мир музыки или театра, но ключевую роль играла именно сцена.

В те годы, когда я болела, я хотела скрыть себя, и это действительно была не я. Мой шведский тур в поддержку альбома "Nu!" стал для меня как терапия. Я должна вновь выйти на сцену! Снова на передний план! Вы не можете себе представить, как я рада, что это желание вернулось ко мне. Радость от нахождения на сцене это и есть то, что мне нужно, и жить этим чувством для меня подобно тому, как дышать воздухом.

С этим спектаклем мы отправились на гастроли по всей стране, и благодаря ему я впервые посетила Стокгольм. Метро было чем-то совершенно новым для меня, я была в ужасе, потому что считала, что автомобили очень быстро ездят, и я испытывала напряжение, чтобы не отстать от коллектива. Двери открываются и закрываются так внезапно. Я помню, как я позвонила домой маме, чтобы рассказать ей о метро и эскалаторах. И, наверное, именно в тот момент я решила, что хочу перебраться в Стокгольм.

Самое главное, что произошло в Стокгольме, это то, что Улоф Пальме пришел посмотреть наш спектакль. Можете себе это представить, как сильно мы волновались за кулисами. Он был образцом для подражания для моей матери и отца. У нас дома часто говорили о нем и его идеях. Он зашел за кулисы и поприветствовал театральную труппу. Можете себе представить, абсолютно все потом позвонили домой, и рассказали о встречи с ним.

Я сомневалась между выбором в пользу игры в театре и музыкой. Но за это время я поняла, что я не могу жить без пения. Желание петь находится глубоко внутри меня. Но было еще кое-что, о чем я думала больше всего.

На втором году обучения в училище меня перевели в новый класс, что-то немного уютное и интимное, что было раньше, пропало вместе с этим периодом. Но я осталась учиться в этом классе в течение еще двух лет. Сейчас народное училище в Свалёве очень популярно, и я очень горжусь тем, что была первой, кто пошёл туда учиться.

На концерте группы Supertramp в зале Olympen в Лунде я встретила Стефана Дернбрандта. Он был из Оледа, что неподалеку от Хальмстада. Стефан работал в Tempo, но, как и я, очень интересовался музыкой. Он любил джаз и экспериментальную музыку, например, группу Yes. И там мы нашли друг друга, и я его полюбила.

Мы были совершенно разными. Он был сдержанным и спокойным, в то время как я была растерянной и нерешительной. Его семья была любезной, но немного сдержанной в чувствах. Я была откровенным и эмоционально контролируемым человеком из гораздо более шумной и импульсивной семьи. Стефан сказал, что это была именно я, кто привил привычку обниматься в его семье. Такого раньше не было в их доме, прежде чем я появилась в жизни Стефана.

Стефан был моей первой большой любовью. Он был хороший и ласковый человек, мягкий и прекрасный. Мы очень весело проводили время, занимаясь музыкой. Мы вместе играли на флейте и учились игре на саксофоне. Он был участником музыкальной группы из школы, и моим родителям он сразу очень сильно понравился. Мы провели вместе неделю в Лондоне, только он и я. В столице поп-музыки! Это было просто потрясающе. Я не представляю себе, как мы могли всё это себе тогда позволить. Помню, как мне было страшно ехать в такси. Знали бы вы, как быстро несся счетчик, по которому нужно было платить, и я жутко нервничала в тот момент. Мне было 21 год, и я в первый раз полетела на самолете. До этого я ни разу не была за границей за исключением Дании.

После окончания училища я не знала, чем я буду дальше заниматься. Мне повезло, что я встретила Стефана, потому что он был собранным и четким в своих стремлениях человеком. В конце концов, мы стали жить вместе в Хальмстаде. Стефан играл на ударных в группе под названием Strulpojkarna. Вместе с группой время от времени проводили свое время друзья группы - Пер Гессле и Матс "МП" Перссон, пока они не стали слишком заняты своей собственной группой Gyllene Tider.

Мартин Стернхюфвуд был лидером группы. Он играл на гитаре и пел. Однажды он услышал, как я сидела за пианино, играла и пела песню, которую я сама сочинила.

С этого момента он хотел, чтобы я была в их группе. Стефан тоже так думал. Они оба считали, что я хорошо пою и играю на фортепиано.

Не знаю, почему я вдруг стала такой нерешительной.

Всё в моей жизни было так хорошо в тот момент. Чем же я буду заниматься всю свою жизнь? Думаю, в тот момент я была растерянной. Внезапно мне пришлось делать выбор как взрослому человеку в новом, таком огромном городе.

Денег на жизнь вечно не хватало. Все мысли были только о том, где бы их раздобыть. Я стала выполнять случайные работы, в качестве садовницы, в доме престарелых, ходила на муниципальные образовательные курсы для взрослых, потом я их бросила и получала пособие по безработице. Иногда я находила временное трудоустройство для безработных.

Одним из таких временных трудоустройств была работа в кафе в Хальмстаде под названием Три Сердца. Это было очень стильное место, где официантка обязана была носить узкую черную юбку, белую рубашку и ходить на высоких каблуках. Нужно было выглядеть галантно как леди, а я до этого так никогда не одевалась. Гостями кафе были порядочные люди, зачастую в дорогой одежде. Те, у кого были свои столики, были приятными людьми, и что особенно важно, я, наконец-то, стала зарабатывать немного денег. Но я помню, как однажды я уронила целое блюдо с булочками, как они грохнулись все на пол. Я так нервничала и испытывала такой стресс, что я просто подобрала и положила их так, как будто ничего не случилось. Слава Богу, никто не рассердился, вместо этого все гости начали смеяться.

В конце концов, я стала членом группы Strulpojkarna, которую затем мы переименовали в Strul. Мартин Стернхюфвуд предложил мне, чтобы я стала сочинять свои собственные песни, которые я сама пела, а он будет сочинять, и петь свои собственные песни.

Одним из наших первых концертов было выступление в Каттегат школе в Хальмстаде перед 400 человек. Местная газета в своем заголовке на следующий день опубликовала "Strul сделал это - спасибо Мари". Я вырезала и сохранила эту статью.

Я помню, как я часто плакала в течение этого времени. Я много слушала группу Heart, Рики Ли Джонс и Пэт Бенатар, и пыталась сочинять подобные песни.

Мартин и я стали сочинять больше песен. Через Стефана я познакомилась с людьми, с которыми я стала развиваться в творческом плане и которые стали кое-что значить в моей жизни. Ика Норд, с которым я стала постепенно отправляться на гастроли, Уффе Андреассон, который позже стал моим помощником в годы становления Roxette, и Магган Эк, которая занималась театром. Магган спросила однажды, смогла бы я написать музыку для спектакля, который она поставила, и который назывался "Attraktiva attityder" (Привлекательные отношения). Я сама играла небольшую роль, сочинила музыку и поставила несколько песен в спектакле.

Однажды в спектакле я исполняла песню "As Time Goes By". Бертил Фриск из джаз-бэнда Nizzans услышал и подумал, почему бы мне не спеть вместе с ними. Они были все намного старше меня, и играли традиционный джаз. Вместе мы отправились в тур и выступали среди прочих исполнителей в баре Stampen в Стокгольме. В то время я могла заработать несколько сотен крон в сутки. Обычный гонорар составлял триста крон и бесплатное пиво. Однажды мы выступали в гольф-клубе в Хальмстаде, и за концерт я получила восемьсот крон прямо в карман. Я никогда этого не забуду. Представьте себе, получить сразу столько денег.

В то время повсюду звучало очень много программированной и альтернативной музыки. У меня не было привычки обсуждать политику, но сейчас я занимаю определенную позицию по всем. Я одевалась как хиппи с длинными волосами и длинными платьями. У одного знакомого я попросила себе старую афганскую шубу, которая была грязной и отвратительной, но я чувствовала себя в ней крутой и уверенной в себе. Мои брат и сестры умоляли меня выбросить её, потому что она пахла просто дерьмово. Но какое-то время я настояла на своем.

Самое крутое, что я помню из того времени, это фотографии и фильмы о фестивале в Вудстоке. Они заставили меня думать о музыке по-новому. Что можно что-то изменить в музыке. Собрать людей ради мира и любви. Что можно быть таким свободным, и делать именно то, как ты сам этого хочешь. Это было очень политическим ходом.

В Хальмстаде существовал альтернативный фестиваль, но мы не участвовали в нем. Тогда мы решили создать что-то подобное, что вылилось в итоге в Strulfestivalen. Думаю, это было в 1979 году, когда у нас прошёл первый фестиваль, где выступило несколько местных групп.

Мартин был очень озадачен тем, чтобы заполучить контракт на запись пластинки. Он и я отправились в Стокгольм, чтобы бродить по разным звукозаписывающим компаниям. У нас было куча времени, потому что мы оба были безработными, в то время как Стефан остался работать в Хальмстаде.

В те годы я была просто неугомонной. Я всегда хотела двигаться дальше. И это привело к распаду, который был неизбежен, но очень больно сказался на Стефане. Я влюбилась в Мартина Стернхюфвуда, и это больно ранило Стефана. А потом всё стало просто невыносимо, чтобы вместе играть в группе.

Как только наша группа стала распадаться, кое-что важное произошло в нашей жизни. Группа Strul получила предложение записать сингл. Это была, конечно же, потрясающая новость, но в то же время это в очередной раз ударило по Стефану. Помню, как я спросила его, не хочет ли он поучаствовать в записи после всего произошедшего, но он всё же отказался. Мартин и я записали сингл под названием "Ki-i-ai-oo/Strul igen" с другими музыкантами.

Были также предложения от разных телеканалов. Одной из них была программа под названием Rockcirkus, запись которой проходила в стокгольмском зале Cirkus.

Не хочет ли группа Strul приехать и поучаствовать в ней?

Всего за несколько недель до нашего первого появления на телевидении мне позвонил мой брат Свен-Арне, и сказал мне, что отец умер. Он умер от сердечного приступа дома за кухонным столом 20 апреля 1981 года. Я поехала в Энгельхольм, где была Тина, и потом мы вместе поехали в Эстра-Йунгбю. Хуже всех было маме, потому что она осталась в одиночестве, одна с ее болезнью Паркинсона. Было, конечно же, горько, что отец никогда не был с нами рядом и не видел меня поющей как артистку.

Мартин и я согласились участвовать в Rockcirkus. Ведущим программы был Бертил Голдберг, и я сразу же начала с призыва: "Ensam, ensam är jag men jag vet min kapacitet! (Одна, я одна, но я знаю все свои возможности!)" Это была не моя собственная песня, и когда я вспоминаю тот момент сейчас, я думаю, что на самом деле это была не я.

Я также помню, как моя семья из Эстра-Йунгбю стояла в центре зала со значками на груди "Strul". Они всегда присутствовали там ради меня. Они были моей главной поддержкой. Увидеть их там с плакатами. Моё сердце сильней бьется в груди, когда я вспоминаю об этом.

Strul удалось записать сингл, но ничего существенного с ним не произошло. Gyllene Tider была группой из Хальмстада, которая уже была у всех на слуху. У них был хороший репетиционный зал с ковровым покрытием на стенах. Группа Strul арендовала соседнюю комнату, которая была более похожа на обычный репетиционный зал, с кучей валяющихся пивных банок и сигаретных окурков.

Мартин и я создали группу под названием MaMas Barn. Мы решили, что это будет новым этапом в нашей жизни. Андерс Херрлин и Мике "Сюд" Андерссон из Gyllene Tider пообещали нам составить компанию и помочь в записи песен.

Мартин и я переехали вместе в Стенинге неподалеку от Хальмстада. Знаю, что Пер Гессле считал, что я вращаюсь в слегка странных кругах. Он любил слушать поп-музыку, а мне нравились блюз и рок.

Я считала, что Пер Гессле был немного маменькиным сынком. У него всегда были деньги, и он был чрезвычайно педантичным парнем. Его пластинки стояли всегда в идеальном порядке. Мы не могли не дразнить его, и ставили пластинки не так как он, и этого он становился совершенно безумным. Он был совсем не такой как я, у которой вообще никакого порядка нигде не было.

Несмотря на то, что Пер и я были настолько разными, мы нашли друг друга в музыкальном плане. Вы знаете, что это была за песня, которая звучала в тот момент, когда мы познакомились? Ну, это была "Tin Soldier" группы Small Faces.

"Разве она не прекрасна?!"

"Да, это лучшая из всех песен!"

Тут мы оба друг друга поддерживали. Мы оба кричали наперегонки, насколько потрясающей, как мы оба считали, она была. И я этот момент прекрасно помню. Пер Гессле и я понимали друг друга благодаря песням.

В конце концов, я спела с ним на рождественской пластинке для журнала Schlager. Ну, вы знаете, одним из бонусов, что человек получал в придачу к журналу. Это было в декабре 1981 года в студии в Гетинге. Песня называлась "Ingenting av vad du behöver." Я, разумеется, считала, что эта песня получилась действительно хорошей. Группа Gyllene Tider была самой популярной в Швеции в то время. И было так здорово, что у Пера и меня всегда было такое хорошее чувство, когда мы делали что-то вместе.

Я сама считала, что самым ярким моментом для MaMas Barn в те годы было выступление в рок-клубе Ritz в Стокгольме. Вместе с нами играли Мике Сюд на ударных, Андерс Херрлин на бас-гитаре и Налле Бондессон на гитаре, Мартин играл на гитаре, а я пела, играла на электронном рояле и Korg-органе. Я была в черном платье и чувствовала себя очень крутой и абсолютно на правильном месте. Теперь, оглядываясь назад, я знаю, что Мике был тогда в зале. Он считал, что я выгляжу как классная девчонка.

MaMas Barn также должны были участвовать в телевизионной программе Elektriska trädgården, которая представляла новую музыку на концертной сцене в Стокгольме.

Мартин проводил почти все время с Gyllene Tider в качестве примера для подражания. Он не очень разбирался, какой именно звук способен принести успех. Мы также хотели где-нибудь засветиться, ведь мы увидели, что дело пошло вверх. Запись альбом была нашей общей мечтой. Сначала мы направились в EMI, но Шель Андерссон считал, что наша запись еще не совсем закончена. Думаю, что ему понравилась моя манера исполнения, но ему не совсем нравилась мысль, что Мартин и я вместе. В конце концов, мы заполучили контракт на запись пластинки на студии Metronome.

Я чувствовала себя такой потерянной в жизни, и при этом я всегда чувствовала огромную силу, когда я пою. Этого никто не может отнять у меня. В то время мои чувства метались особенно драматично. Либо я была жутко счастливой, либо я просто сидела в одиночестве в углу и плакала.

Из Мартина струился фонтан идей. Невероятно творческий человек. Но он был также в доминантном положении. Он брался за дело, когда мне было труднее всего найти себя в том, что мы делали.

Пластинка, которую Мартин и я записали вместе, не имела большого успеха. Мартин был недоволен первым миксом, и мы сделали все, чтобы звук был немного более жестким. Вероятно поэтому, нас все воспринимали довольно сложно.

Пластинка группы MaMas Barn получила несколько хороших отзывов, но продажи составили едва ли тысячу экземпляров. Мартин считал, что мы должны продолжать работать вместе. Ни один из нас не был доволен итоговым звучанием пластинки, поэтому Мартин считал, что мы могли бы взять реванш и показать, на что мы способны.

Вместо этого студии Metronome и EMI предложили мне заняться сольной карьерой. Я бы перестала находиться в тени группы, и сделать шаг вперед. Да и я сама на самом деле этого очень сильно хотела. Было ощущение, как будто я обманываю Мартина. Помню, как я позвонила и обратилась к маме за советом.

"Ты, конечно же, всё делаешь правильно, только не попади в притон с наркоманами", сказала она.

Я встречалась с Лассе Линдбумом несколько раз раньше. Он был продюсером группы Gyllene Tider. Никлас Стрёмстедт играл тогда вместе с Лассе, и он намекнул Лассе на меня.

В то время я отправилась в Стокгольм спеть в дуэте с Лассе с его группой в песне под названием "Så nära nu (Так близко сейчас)". Это было в 1983 году. Я так нервничала, что ушла в туалет только, чтобы успокоиться. Некоторое время я делала несколько глубоких вдохов. Лассе и Никлас Стрёмстедт, который также был там, сказали мне потом, что они подумали, что я заперлась в туалете и там курила. Они не понимали, насколько расстроенной я была, но посчитали в итоге, что я буйная и вели себя странно после этого.

А я лишь сильно нервничала от выполненной работы.

Даже тогда, когда я была в составе MaMas Barn, Лассе Линдбум сказал, что он хотел написать песни со мной, и продюсировать меня в качестве сольного исполнителя.

Он не был единственным, кто считал, что я должна попытаться стать сольной певицей. Я выбирала между Metronome и работой вместе с Андерсом Бурманом и Матс Рунандером, либо же EMI, где были Рольф Нюгрен, Шель Андерссон и Лассе Линдбум.

Пер Гессле сказал, что EMI круче, и я чувствовала себя там как дома.

В итоге, я получила контракт с лейблом EMI - в качестве сольного исполнителя. Мои отношения с Мартином закончились примерно в то же время. Это был тяжелый период, и я считала себя изменщицей. Но это были дни для меня, чтобы мой собственный голос был услышан.

### Дом Мари в Юршхольме сентябрь 2014 года

В СТУДИИ НА ЧЕРДАКЕ

СЕГОДНЯ - ясный осенний день. Вокруг слышно рычание машины для сбора листьев, опавших с деревьев в квартале, где живет Мари. Газоны, очищенные от первых рыжих листьев, ярко светятся своей сочной зеленью под осенним солнцем.

Внутри виллы сидит счастливая и радостная Мари. К ней в гости сегодня пришли Пер Гессле, Кларенс Офверман и Кристофер Лундквист. Две новых песни Roxette будут записаны в студии, которую Мари и Мике создали в верхней части дома. Обе песни уже почти завершены, осталось только записать вокал Мари.

Наверху на чердаке в студии, которая называется Studio Vinden, висит большой портрет Джони Митчелл. Мари говорит, что она этот портрет очень сильно любит, потому что он красивый, и потому что на нем представлена одна из её кумиров, и она получила его в подарок от Пера и Осы Гессле после завершения предыдущего тура. Гости поднимаются в студию. Вскоре стартует новый мировой тур с премьерой во Владивостоке, а затем последуют десять российских городов. Хабаровск, Красноярск, Новосибирск, Магнитогорск, Екатеринбург, Саратов, Ростов-на-Дону, Краснодар, Санкт-Петербург и, наконец, Москва.

Roxette выступали в России много раз до этого, там у них много поклонников. Это фанаты, которые поддерживают группу, у них с группой выросли взаимные теплые отношения. Люди, как Мари часто сама говорит. Мы играем для людей. Именно о них мы и заботимся.

В последнем туре, когда Мари и я виделись, она, тем не менее, была обеспокоена по поводу начала тура. Нога всё больше и больше доставляет ей проблем. Во время ее шведского тура она стала выступать на сцене босиком, чтобы уменьшить судорогу в ноге и увереннее стоять на ногах.

Это сработало, но Мари считает, что состояние ее ноги и вызванный ею дисбаланс только ухудшились. Ей вводят инъекции ботокса в ногу с тем, чтобы уменьшить судороги. Даже она не знает, принесет ли это хоть какой-то положительный результат. Даже лечащие Мари доктора не могут точно сказать, что происходит с ее ногой. Но, возможно, это вызвано травмой после массивного излучения ее головного мозга. Травма вызывает происхождение припухлости, которая давит на конкретные области ноги.

Несколько раз по утрам, когда мы встречались, она смотрела на меня со слезами на глазах, в которых звучали вопросы, что же можно сделать со всем этим?

Что же делать, если ничего не получится? Что же делать, если я не выясню причину ухудшения? Если я упаду?

В то же время, мне кажется, что Мари просто нужно задать все эти вопросы вслух, потому как её голос звучит убедительно, но вместо этого своей тонкой дрожащей рукой она вытирает навернувшиеся слезы.

"Я справлюсь со всем этим. Всё будет хорошо".

После этого она пожимает плечами. В худшем случае, нужно настроиться на лучшее. Она уже привыкла падать. Пусть всё идет так, как идёт. Нужно видеть во всём этом положительные моменты.

Теперь я знаю, как проявляется тревога на лице Мари. Это страх, слезы со стиснутыми зубами, после чего она почти беззаботно пожимает плечами.

Пусть всё идёт так, как идёт. Или же нет.

Тем не менее, ты не можешь просто так не обращать внимание на всё то, что с ней происходит, когда идёшь рядом с Мари. Она очень часто борется с недугами на пределе своих возможностей. Зачастую кажется, что это просто невозможно для неё.

Она просто потрясающий борец.

Выучить новый текст песни для Мари это настоящая проблема. Песня должна быть записана строфа за строфой. Вновь и вновь. Иногда она полностью забывает слова песни. Иногда делает ошибки. Иногда неправильно выражает вокально.

Правда, сейчас существуют современные технологии, позволяющие справиться с этими недочетами. Но из-за проблем, с которыми сталкивается Мари при запоминании нового текста, на это уходит очень много времени, чтобы у Мари всё отложилось в памяти.

Между тем, рядом на диване сидит Пер Гессле и общается с фанатами на домашней странице Roxette. Он делает это каждый день. Контакты между группой Roxette и поклонниками - оживленные и доверительные.

Пер признает, хоть и в беззаботной манере, что страдает от постоянной привычки сидеть в Интернете. Сколько сегодня народу лайкнуло его новый статус? И сколько раз в течение дня он может зайти на страницу, чтобы проверить статус?

Всё говорит о том, что он просто не хочет обо всём этом думать.

Вместо этого, он демонстрирует нам всем фотографии их поклонников, которые разместили у него на странице. На них видны татуировки со строчками из песен Roxette в разных местах тела. Им самим написанные тексты песен выгравированы на коже людей из разных частей света.

Как и многое, что связано с Roxette - головокружительный успех от всемирного прорыва.

Кофеварка кипит на кухне, там же уже приготовлены булочки с корицей и фрукты. Кларенс сидит рядом с Кристоффером Лундквистом за микшерным пультом, но именно Кристофер занимается технологическим процессом. Кларенс слушает и высказывает свои комментарии. Он был продюсером Roxette с того момента, когда группа только начинала делать свои первые шаги, и он занимается одним из самых важных вопросов для Roxette - каким будет его новое звучание.

Новые песни называются "Some Other Summer" и "It Just Happens" и запланированы к выпуску на альбоме на Рождество 2015 года или в начале нового года. "It Just Happens" - одна из тех баллад, благодаря которым Roxette пользуется таким успехом на протяжении многих лет, как, например, ”It Must Have Been Love”, ”Vulnerable” и ”Spending My Time”. "Some Other Summer" звучит в стиле диско, мне она немного напомнила группу Pet Shop Boys.

Пер Гессле чётко помнит Мари с момента работы по соседству в репетиционном зале находящимся в Хальмстаде. Его воспоминания вполне соответствуют тому образу, который Мари хранит с момента их первого знакомства.

"Она была довольно дикой девчонкой. Я жил безопасной жизнью среднего класса вместе с моей мамой, которая была домохозяйкой, а отец был водопроводчиком. Мы не были богатыми, но во всем была стабильность и упорядоченность. Мари тусила в шальном прогрессивном коллективе вместе с Мартином Стернхюфвудом. Я жил в своей комнате для мальчиков и любил глэм-рок, панк и Патти Смит. Музыкальная сцена в Хальмстаде была чисто политической, а я никогда не любил шведское прогрессивное общество. Мне было глубоко по барабану на все то, что тогда происходило. Ни один из участников Gyllene Tider не интересовался политикой. Не знаю, насколько сильно этим интересовалась сама Мари. Но она была в этом прогрессивном потоке. У нее были друзья, которые поехали в Христианию, чтобы купить там гашиш, а я решил не участвовать во всем этом. Либо же я поступал всегда хорошо, но только для мамы. Но то, что я особенно хорошо помню, это то, как чертовски хорошо пела Мари. Я всегда так считал."

Перу особенно запомнился вот такой момент.

"Я услышал её в студии Радио Халланд. Она записывала свои собственные акустические песни, а я корпел над своими композициями. Песня называлась "Det är svårt att bryta upp" (Сложно просто так всё сжечь). Позже она вошла в альбом группы MaMas Barn. Она и фортепиано, это было чем-то совершенно волшебным".

Пер звучит лирично при описании своих воспоминаний того времени. Но, как и Мари, он указывает на тот факт, что между ними никогда не было романтики в отношениях. Они были больше похожи на брата и сестру. Когда он купил свою собственную квартиру в Хальмстаде, они часто вместе сидели у него дома, смотрели сериалы Даллас или Династия по телевизору и пили вино.

"Мы никогда не были влюблены друг в друга, но мы всегда поддерживали друг друга. Многим может показаться со стороны, что у Мари и у меня были любовные отношения. Когда я писал текст песни "It Must Have Been Love ', я хотел, чтобы она была о поиске спутника жизни, который сделает тебя немного лучше, чем ты есть на самом деле. Так же вы можете сказать о Мари и обо мне. В музыкальном плане мы всегда делали друг друга немного лучше, чем мы есть на самом деле".

И их сотрудничество послужило, конечно же, началом чего-то более грандиозного.

"Я был удивлен, что Мари захотела работать в Roxette вместе со мной. Она была такой звездой, а я был двадцатипятилетним стариком. Я сделал то, что мог, чтобы сделать ее счастливой; я действительно хотел заставить ее остаться со мной. Мари пела, а я сочинял песни, и это стало разделением наших обязанностей. На каждом нашем альбоме есть одна или две песни, которые она сочинила. И она была той, кто сиял как звезда нашей группы. Я был хит-машиной, а она стала лицом группы. В начале, она всегда была логотипом Roxette, в то время как я носил гитару и все меня отправляли в кафетерий. Все думали, что она была звездой Roxette, а я был тем, кто вечно с ней болтался рядом".

Пер отметил множество различий между его и Мари музыкальными предпочтениями. Мари любит немного более сложную и более продвинутую музыку. Предпочтительно чтобы это было в духе блюза и джаза. Она не "поп-девушка" и никогда не пела или играла поп-музыку до появления в ее жизни Roxette. На самом деле, она родом из прогрессивного класса, с "длинными песнями и кучей пальцев на клавишах".

"Чем попсовее у Roxette были песни, тем труднее было добиться расположения Мари. Она любит таких исполнителей, как Джими Хендрикс, который представил миру аккорды в стиле блюз, которые мне особенно тяжело давались. Я зачастую равнодушно отношусь к сложным аккордам, часто встречающихся, как я называю, во "взрослой музыке", таких как Стив Уинвуд и Билли Джоэл. Я, если можно так выразиться, более однолинейный, и мне нравятся Ramones и классическая поп-школа. Наше музыкальное наследие отличается несколькими вариантами. Но это именно то, чем я пытался всегда воспользоваться. После того, как я сочинил песню, я просил ее использовать свое музыкальное наследство, а не петь точно так же, как я пою при записи демо-версии. Точно так же она поступила с песней, для которой я написал текст - "Watercolours in the Rain". Это удивительно, я никогда не смог бы сочинить такую музыку".

"Пер, иди сюда и послушай".

Кларенс хочет привлечь внимание Пера. Они слушают записи песни "It Just Happens". Все, кажется, согласны, что она хорошо звучит. После короткого перерыва на кофе, начинается работа над песней "Some Other Summer". Строфа за строфой. Всё снова и снова. Мари хвалит Кристофера Лундквиста за его терпение. Кажется, он никогда не устаёт, и вновь и вновь берется за работу с хорошим настроением, которое никогда не проходит.

"Так трудно для меня запомнить текст. У Кристофера просто невероятно огромное терпение. Мне действительно пришлось бороться на новом альбоме Roxette, но, в конечном счете, всё идёт хорошо".

Кристофер, тем не менее, считает, что именно Мари обладает особенным терпением.

"Я не думаю, что она понимает, какой энергией она одаривает присутствующих при каждой встрече", говорит он. "Какую энергию вы можете получить от человека, который борется на своем жизненном пути, как Мари".

Кристоффер считает точно также как и Пер, который отметил, что он и Мари делают друг друга лучше, чем они по отдельности.

"Вместе они - артисты, которые сумели общаться с миллионами и миллионами людей во всем мире. Я видел людей всех возрастов, из разных культур, которые бесконтрольно плакали, когда Мари интерпретирует музыку и тексты Пера. Их уникальные таланты, несмотря на то, какой силой они обладают в одиночку".

Наконец песня записана правильно. Когда Мари выходит из студии, она надувает щеки, и внешне она выглядит веселой. Большая улыбка, и мы слышим одно из самых любимых выражений среди участников Roxette: "Tjoho!" (Ю-ху!)

"Я так счастлива, когда мы собираемся вместе! Когда я не просто как поставленный диагноз!"

### “Я всегда хотела большего”

МАРИ РАССКАЗЫВАЕТ О СОЛЬНОЙ КАРЬЕРЕ

С ЭТОГО МОМЕНТА я начала работать с EMI, где и выпустила свою первую сольную пластинку с Лассе Линдбумом в качестве продюсера. Довольно скоро мы также стали парой. Я по-прежнему жила в Хальмстаде на Руторпсхёйден, но также часто в однокомнатной квартире Лассе в Блосуте. Мы жили музыкой. Говорили о музыке, писали музыку – круглосуточно.

Работа и отдых слились вместе.

Первый альбом “Het vind” стал очень разнонаправленным. Мы на самом деле еще не знали, как мы должны звучать, вся пластинка стала поиском. “Ännu doftar kärlek” мы отодвинули назад в плане ожиданий, ни Лассе, ни я не возлагали на нее многого. Она казалась нам "народной", и потому не должна была стать синглом. Мы сомневались. Я считала её мягкой и слабой.

Но именно из-за этого всё так и случилось. “Ännu doftar kärlek” стала огромным хитом. Сейчас я горжусь ею, я знаю, что она многое значит для многих людей.

Во время создания "Het Vind" мы были очень вдохновлены Синди Лопер. Мы сделали шведскую версию ее "All Through the Night” – “Natt efter natt”. Мартин Стернхюфвуд тоже написал композицию для пластинки – “Jag ska ge allt”. Я знаю, что позднее он уехал в США на заработки.

После выхода моего первого альбома я впервые поехала в тур как сольная певица. Общественные парки в 35 городах. Вначале у меня не было опыта выступать на сцене одной, и Ика Норд помогала мне. Она окончила актерскую школу в Париже и произвела на меня огромное впечатление. Она была очень харизматичной и помогала мне с макияжем, хореографией и костюмами. Она стояла на сцене слева и танцевала. Мы были очень смешные вместе.

В туре также участвовал Стаффан Астнер на гитаре. В дальнейшем мы с Мике оба работали с ним на сцене. Он был с Мике у нас дома в студии в тот день, когда я упала без сознания в ванной, когда оказалась больна. Леффе Ларссон играл на клавишных, Пелле Сюрен на бас-гитаре, Пелле Андерссон на ударных, и Нане Квиллсэтер на гитаре. Боссе “Боджо” Йоханссон был менеджером тура уже тогда. Он и сейчас менеджер Roxette, и я за ним как за каменной стеной во время наших туров.

У нас с Икой была общая гримерка. Она делала мне макияж, и мы делали укладку в стиле 80х. Ика была очень особенной. Она была такой уверенной в своей роли артистки на сцене, чего у меня не было. Я была очень не уверена в том, что я делаю, и как это выглядит. В моей музыке я была уверена, но вокруг было так много людей, которые хотели навязать свое мнение.

Ика обладала способностью слушать и поддерживала меня в моих желаниях. Несмотря на то, что мы в действительности были очень разные. Нам редко нравились одни и те же книги, одна и та же музыка или фильмы. Но мы были обе религиозны. Мы могли долго разговаривать. Насколько человек может себя оценивать лишь как инструмент в чем-то большем. Ощущение, которым мы могли поделиться.

Когда в 1984 году я выступала в концертном зале Глэдьехюсет в Стокгольме, телевидение записывало концерт. На мне был костюм, придуманный Икой. Он был очень артистичный, высокие плечи, кубический силуэт, и, чтобы сделать образ еще смелее – был только один рукав.

Некоторых это поставило в тупик. Моя мама позвонила тёте и спросила, что она думает о моем выступлении.

"Ужасно!" - воскликнула тётя. "Куда смотрела Мари, в самом деле? Оно же не дошито!"

Она жаловалась, что у нас было время только на один рукав.

В то время я познакомилась с Эфвой Аттлинг, которая стала для меня важным человеком. От неё я получила свои первые кожаные брюки! Вначале она очень заботилась обо мне. Она и Мариана Рандольф сделали костюмы для тура Rock runt Riket.

Я думаю, мы подружились уже в 1981 году. Группа Gyllene Tyder должна была выступать в Атлатик в Стокгольме, где мы обе бывали. Я должна была выступать на бэк-вокале у Gyllene Tider, а Эфва помогала им с одеждой.

Однажды она позвала меня, не хочу ли я поехать с ней. Она отвезла меня в Klippoteket, самую фешенебельную парикмахерскую в то время, и сказала: "Это - Мари, она фантастически поет. Сейчас нужно привести её волосы в порядок!" Она считала, что у меня красивые брови, и мне нужно убрать челку. Она помогала мне найти стиль, взяла всё на себя, а я только подчинялась. Тогда я была в ужасе, но в любом случае, осталась довольна тем, что получилось.

Эфва также познакомила меня с разными очень интересными людьми в Стокгольме. И я тоже помогала ей. Она приехала и встретилась со мной в Хальмстаде. Тогда была зима, и я купила отличную шляпу в русском стиле с муфтой из одинакового меха в каком-то секонхэнде. Я была такая довольная. Эфва тоже сказала, что она никогда не забудет, как шикарно я выглядела, когда я стояла там и ждала, когда она сойдет с поезда. Что я выглядела, как будто в фильме "Доктор Живаго" или что-то подобное.

Потом мы поехали ко мне домой на Руторпхёйден, чтобы попробовать написать вместе музыку. Мы сидели с магнитофоном, и Эфва всё делала отлично. Сама же она не считала, что может петь. Я помню, как она стояла и мыла посуду после нашей еды, и у неё падали слёзы. Тогда я выдала ей фразу, что она должна сама верить в себя. Она смогла собраться, и мы записали песню под названием "Låt dem tro", которая была о сплетнях в Стокгольме. Но эта песня не была, к сожалению, слишком хороша. Думаю, мы исполняли её только однажды. В Карлстаде.

Эфва и я продолжаем видеться. Мы обычно устраиваем рождественский обед в торговом центре NK. По той же традиции, когда нам было 30, мы делаем это и сейчас. Во время встреч мы можем плакать или смеяться. Так же, как и многие люди. Порой бывает трудно собираться вовремя. Потому что мы не всегда дома на Рождество. Но мы все равно стараемся.

Не было сомнений в том, что Лассе или я сделаем пластинку после "Het vind". После хита “Ännu doftar kärlek” ожидания EMI были очень высоки.

Когда вышел альбом “Den sjunde vågen”, я подумала, что мы, наконец, нашли своё собственное звучание. Вместе с ним произошел мой большой прорыв.

Мы с Лассе вместе писали песни для альбома на Канарских островах. В течение шести недель мы жили в бунгало на пляже в Сен-Агустин. Мы писали все песни вместе. Лассе писал основной мотив мелодии, затем работа переходила ко мне, и снова он мог продолжать на основе этого. Мы делали эту общую работу, это было реальное сотрудничество. Каждый день мы проживали с этой пластинкой. Мы нашли друг друга в написании песен и думали о музыке круглосуточно. У нас была очень плотная совместная работа. Но иногда бывали проблемы. Время от времени казалось, что не хватает воздуха. Лассе был старше на девять лет, и у него был совершенно другой опыт по сравнению со мной.

Затем, после возвращения домой, мы записывали будущую пластинку в студии EMI. В основном, мы всё сделали сами, она действительно была цельной. Там были только две песни, написанные не мною и не Лассе. Одной из них была "För dom som älskar", для которой Ульф Лунделл написал и текст, и музыку, и "Mot ökanda hav", написанная Ульфом Шагерстрёмом.

Альбом “Den sjunde vågen” с такими песнями, как "Den bästa dagen", “Den sjunde vågen” и "Ett hus vid havet" стал настоящей бомбой. Вся пластинка получилась огромным хитом! С ней я стала признанной певицей, в этом на самом деле есть заслуга Лассе Линдбума.

В те времена я познакомилась с Мари Димберг. Она работала в EMI специалистом по связям с общественностью. Я стояла и решалась пойти к "Лисбет в кассе". Она была женщиной из EMI, с которой нужно встретиться, чтобы вам заплатили аванс. Я стояла и колебалась пойти туда, я слегка опасалась её. Затем я спросила у Мари Димберг, не смогла бы она пойти со мной и быть моей моральной поддержкой.

И так мы начали больше узнавать друг друга. В то время я работала над альбомом “Den sjunde vågen”. Я помню, что была с Мари Димберг, когда фотограф Калле Бенгтссон делал фотографии для обложки альбома. Где у меня был типичный образ 80-х. Помню, для меня это было неуверенное время. Я не знала, чем я обладаю и насколько я могу проявить себя.

Я стала блондинкой с джинсами и рубашкой на своих обложках.

Мари Димберг очень многое значила для меня. В первое время моей сольной карьеры она помогала мне со всеми публичными делами с прессой и публикой.

Во время записи “Den sjunde vågen” всё закончилось между мной и Лассе. Но мы продолжали работать над следующим альбомом вместе, и он назывался "Efter stormen". Он был ещё значительнее. Почти в то же время мы начали работать с Roxette.

Пер Гессле считал, что "Efter stormen" может и подождать. Но мне так хотелось работать опять над сольной пластинкой. Я и Лассе Линдбум продолжили успешно сотрудничать, несмотря на то, что мы больше не были парой. Многие думали, что этот альбом был о нашем с ним расставании. О том, что мы хотели выразить в связи с этим. Но большинство песен на альбоме было задумано ещё в прошлом, когда мы были вместе.

Титульная песня "Efter stormen" была выбрана синглом. Я была так счастлива. В ней выразилось многое. “Om du såg mig nu” и “Bara för en dag” имели большое значение. Думаю, что “Bara för en dag” позитивная и достаточно беспечная песня. А иногда чувствовалось много меланхолии. “Jag brände din bild” - мой другой фаворит. Текст там очень красивый. "Я сожгла твою фотографию, которая больше не согревает, и она сгорела синим пламенем…" Очень нежно и драматично. Текст к “Kaffe och tårar” я написала, думая о моём хорошем друге, который покончил с собой. Его любимый человек оставил его, и он не захотел дальше жить. Это было страшно. Я никогда не забуду похороны. В церкви были сплошь молодые люди.

Огромным шагом в моей дальнейшей сольной карьере стало написание песни “Sparvöga”. Это была первая песня, которую я полностью написала сама. Андерс Херрлин продюсировал ее, и некоторое время в начале мы с ним сотрудничали вместе. Мне очень хотелось написать песню для телесериала с одноименным названием. Это название произвело впечатление на меня. Сериал вышел в 1989 году, и песня стала очень популярной. Она очень много значила для меня, но и для других тоже, мне кажется.

Я выступала на многих благотворительных концертах в то время. Вспоминается один из первых. Это происходило в концертном зале Cirkus, и также там выступали многие крупные артисты. Карола, Лилл-Бабс, Арья Сайонмаа. Среди публики были король и королева, и всё снимало телевидение.

Я страшно нервничала и пела все время "шестая волна" вместо "седьмой". Затем я начала петь “Mot okända hav”, играя на фортепиано. Для этого мне опустили микрофон. Но довольно скоро он начал спускаться вниз, и я пробовала закрепить его, когда он уже сильно опустился. Гитарист Лассе Велландер взял и попытался держать его для меня. В конце песни рука устала, и весь микрофон просто трясся. Я была просто убита! Но никто этого не заметил, по телевизору во всяком случае. Всё равно всё прошло хорошо.

Я всё больше находила себя и всё больше выражала себя в музыке. Чувствовала себя всё более ясно и уверенно. Несмотря на это, все же была шутка про меня, где человек пародирует меня и говорит: "Это было здорово!" и через секунду: "Или?.."

### На кухне в Юршхольме в январе 2015 года

В КРАСИВОЙ КОМНАТЕ

"А ТЫ ПОМНИШЬ, Мари, когда убили Улофа Пальме?"

Сегодня с нами в Юршхольме сидит менеджер Roxette Мари Димберг. Она принесла с собой пачку фотографий, которую Мари должна подписать. Мы сидим на кухне, Мари Димберг, Мике и я. Мари Димберг собирает фотокарточки. Мари медленно ставит свой автограф серебряным маркером. Мике готовит нам кофе. Кошка Принцесса трётся своей головой о ножки стула.

"Да, это было ужасно", отвечает Мари, и продолжает аккуратно подписывать карточки. "Я восхищалась Улофом Пальме и действительно интересовалась им. Я стала им интересоваться ещё когда жила с родителями".

Мари Димберг откидывается в кресле и вспоминает о тех событиях. Это было в тот же вечер, когда Мари выступила с первым концертом в тур со своим вторым альбомом ”Den sjunde vågen” ("Седьмая волна") в Хальмстаде. Концерт прошел успешно, и все уже были готовы к after-party, как до них дошли слухи.

"Это было время до мобильных телефонов и Интернета", продолжает вспоминать Мари Димберг.

"Я пыталась всё время дозвониться до TT, чтобы узнать, что же произошло на самом деле. Пер и Оса Гессле тоже были там, ведь все мы вместе планировали отметить премьеру. В конце концов, нам подтвердили, что он действительно был убит. Помню, как мы упали на пол в коридоре отеля и остались там сидеть. Мы даже не стали спускаться в бар. Всё для нас в одночасье закончилось".

Мари кивает головой. Она также вспоминает.

"Да, это был шок", говорит она. "Я была подавлена и не могла поверить, что это правда. Социал-демократия и Улоф Пальме были теми, на кого мы равнялись ещё в детстве. Отец часто говорил о них, что как это здорово, что социал-демократы пришли к власти в Швеции. У меня это в крови относиться к ним с почтением".

"А ты помнишь, как ты пела для Пальме?" спрашивает Мари Димберг.

"Да, как я могу такое забыть?"

В тот же день, когда хоронили Улофа Пальме, Мари попросили спеть песню Ульфа Шагерстрёма "Mot okända hav" ("К неизвестным морям") в утренней телепрограмме Rapport. Она была записана в Гётеборге, и ведущим программы был Фредрик Бельфраге.

"Ты появилась на КБ в Мальмё накануне вечером", говорит Мари Димберг. "Я отвезла тебя в Гётеборг уже ночью. Тебе нужно было отдохнуть во время поездки, чтобы выглядеть довольно свежей и подготовленной перед выступлением. Я попросила мою сестру быть моим спутником в автомобиле, чтобы я вдруг не уснула за рулем. Это был первый и единственный раз, когда я наехала на животное. Это был заяц. Ты спросила тогда, что это было, когда автомобиль подпрыгнул, но я не хотела, чтобы ты знала правду, и сказала, что это был просто камень".

"Что? Почему ты мне не сказала?!"

"Да, но так оно и было. Это произошло однажды, и больше никогда не повторялось. Мне действительно было страшно".

Они прибыли вовремя к началу утренней телепрограммы и Мари пела "Mot okända hav" для своего кумира, и играла на рояле в студии.

"Я всё время боролась со слезами в тот момент", говорит Мари. "Но я так рада, что получила возможность сделать что-то в его честь".

Политика была постоянной темой обсуждения, когда группа Roxette отправилась в свой тур, вспоминает Мари Димберг. Мари Фредрикссон придерживалась левых взглядов, а Пер был более буржуазно настроенным. Во время долгих посиделок в баре по вечерам, споры были такими жаркими, что даже самой Мари Димберг пришлось поддерживать то взгляды первого оппонента, то второго.

"Вы никогда не соглашались друг с другом, ни Пер, ни ты", говорит Мари Димберг. "Никогда этого не происходило".

Это была не просто большая честь, но и огромный опыт для Мари исполнить песню "Mot okända hav" на похоронах Улофа Пальме. Мари Димберг отмечает тот факт, что после этого Мари стала ещё более уважаемой и стала занимать почётное место среди шведских исполнителей.

"В тот момент ты перешла на новый уровень. В том же году ты выступила на большом телевизионном благотворительном гала-концерте в стокгольмском зале Cirkus. В тот момент ты стала артисткой Мари Фредрикссон для всего шведского народа. Также с альбомом “Den sjunde vågen" ты стала гораздо более своей, чем была раньше. Твоя музыка стала что-то значить в глубине души. Это было больше, чем просто занимать высокие мест в шведских чартах".

И именно в середине восьмидесятых годов всё самое важное начало происходить с Мари. Мари Фредрикссон, с её альбомами "Den sjunde vågen" и "Efter stormen" (После бури) и такими песнями, как ”För dom som älskar” (За тех, кто любит), ”Den bästa dagen” (Лучший день) и ”Om du såg mig nu” (Если бы ты меня сейчас увидел) стала одной из самых любимых исполнителей Швеции. И которая потом сделала невероятно стремительную карьеру с дуэтом Roxette после осторожного старта в 1986 году.

Два года спустя вышла песня "It Must Have Been Love", и весь мир узнал, кто такие Мари Фредрикссон и Roxette.

"Ты обычно упоминаешь, что ты - Близнецы, Мари", продолжает Мари Димберг. "Это говорит об огромном контрасте в тебе самой. И это действительно выражается в твоём голосе. Сильный и хрупкий, шведский и английский, утешающий и провокационный, мощный и ранимый. Я считаю, что именно благодаря ему, весь мир слушает тебя".

Но сначала доминировала всё же шведская Мари.

"Ты была настолько более популярной в Швеции, чем Roxette в начале своей карьеры", говорит Мари Димберг. "Вспоминая прошлое, я удивляюсь, как у нас вообще нашлось время для всего".

В 1988 году вышел двойной альбом "Den flygande holländaren" ("Летучий голландец"), который записали шведские музыканты, которые по-своему исполнили песни Корнелиса Вреесвийка.

"Ты проделала фантастическую работу с группой Eldkvarn над песней "Somliga går med trasiga skor" ("Некоторые ходят в сношенной обуви"), говорит Мари Димберг.

"Ты просто вошла в студию и точно знала, на что ты способна. Никто не говорил об этом тебе. Это было просто волшебно. Ты также получила статуэтку Grammis в том же году за свои шведские вокальные успехи, а не благодаря Roxette".

Мари Димберг собирает пачку подписанных фотографий и складывает их в сумку.

"И именно в то время, ты всегда сомневалась, занимаясь абсолютно своим делом", продолжает она.

"Как, например, когда ты была одной из участников концерта Артисты против нацистов в 2001 году, и исполнила "För dom som älskar", помнишь?"

"Да, тогда ещё хедлайнерами была группа Bo Kaspers, и так много хлопот было с ними связано. И я тогда ещё подумала, эх, я сама со всем справлюсь одна".

"Я чётко всё помню. Это было в зале Globen, и ты исполняла песню совсем одна сидя за фортепиано. Этот момент был настолько сильным, что меня до сих пор будоражит, как только я об этом вспоминаю".

Мари Димберг продолжает хвалить уверенную установку Мари на цель, что она работает только тогда, когда этого всем так необходимо.

"И это по-прежнему в тебе присутствует. Помнишь, когда было торжественное открытие городского тоннеля в декабре 2010 года в Мальмё. Многие артисты были тогда вовлечены в концерте вместе с тобой. Я заверила себя, что на улице не так холодно, я знаю, как ты ненавидишь мёрзнуть на холоде. Нет, там ведь будут обогреватели. И потом мы туда прибыли, и там действительно было чертовски холодно, и у тебя вообще не было наушников. Но ты тогда настроилась только на лучшее, и сделала так, что всё было просто чудесно и хорошо".

"Представьте себе, сколько всего фотографий мне пришлось подписать", говорит Мари. "Боже мой, сколько тысяч их было? Думаю, сколько же раз нам пришлось сказать за всё это время: Привет, я - Мари... а я - Пер... И вместе мы... Roxette! На разных радиостанциях. У меня во сне эта фраза звучала постоянно. Сейчас же мы так делаем только тогда, когда это что-то особенное".

"Это совсем не сложно делать, как может вам показаться", добавляет Мари Фредрикссон.

"Но годы идут. Некоторые из жестов поп-звезд устарели и выглядят немного глупо. Как будто вы переросли их. Группа Roxette просуществовала почти 30 лет. Может со стороны показаться, что ты выглядишь крайне глупо, делая то же самое, что ты делал, когда был намного моложе".

"Кое-что ты просто вынужден делать, даже если ты выглядишь глупо, а кое-что просто глупо само по себе".

### “Меня никто не узнавал”

СОБСТВЕННЫЙ РАССКАЗ МАРИ О БОЛЕЗНИ

ДО ИЮЛЯ 2003 года Мике считал, что, несмотря на болезнь, я оставалась такой, какой была всегда. Но летом кое-что произошло.

Мы направлялись в Хальмстад из тогдашнего нашего летнего дома в Хавердале. Мике попросил меня закрыть за собой дверь. Я не могла сообразить, что он имел в виду. Что же это он хотел, чтобы я сделала?

Само собой, что Мике показалось это странным. Для меня оставалось непостижимым, что он от меня хотел.

Позднее днем мы готовили для детей бутерброды с колбасой. Тогда я взяла сначала колбасу, затем добавила на нее горчицы и кетчупа, а после этого попыталась засунуть колбасу в булку. Как будто я напрочь забыла, в каком порядке должны идти ингредиенты.

В тот же вечер, но позднее я не смогла как следует убрать со стола. Обычные домашние дела, то, что мы делали в жизни уже тысячу раз и что обычно можно сделать даже во сне, стали для меня непостижимыми. У нас в гостях были Кларенс и Марика с детьми, а я ходила вокруг и держала в руках столовые приборы и не понимала, куда я должна была их положить.

Это происходило спустя полгода после лучевой операции с помощью кибер-ножа.

После консультации с онкологом из Каролинского госпиталя мы отправились домой. Я с детьми должна была лететь самолетом, а Мике поехал на машине. По прилету в аэропорту меня с детьми должно было ждать предварительное заказанное такси. Когда мы приземлились, я не смогла сказать шоферу, где мы живем. Это было очень далеко. Определенным образом проблема разрешилась. На помощь пришли дети, и кроме этого, в компании, где мы заказали такси, у нас есть личный счет, и адрес у них наверняка был. Так вот ужасно вышло тогда. Но я не помню даже об этом. Об этом я узнала от Мике. Скорее всего, они тогда просто позвонили ему и обратились за помощью.

Мике позвонил моему врачу, который сообщил, что это типично, когда после такого вида облучения, которому меня подвергли, у пациентов в мозгу возникают припухлости. Эта припухлость оказывала давление на мой центр в мозгу, отвечающий за логику. Когда Мике говорил: «Посмотри сюда» и показывал пальцем, я смотрела на его палец. Если бы Мике попросил меня спуститься в подвал и принести бутылку вина и музыкальный диск, то для меня это было бы слишком сложной задачей. Три момента, которые я не могла связать друг с другом. Подвал, вино и музыкальный диск. Не получалось.

Я была вынуждена принимать огромные дозы кортизона для того, чтобы припухлость в мозгу, которая образовалась после облучения, успокоилась. Максимально разрешенная доза препарата — 32 таблетки в день. Берит, маме Мике было поручено напоминать мне о приеме всех таблеток. У меня так сильно отекло лицо, что я стала на себя вообще не похожа. Раньше меня все узнавали, а теперь меня не узнавал никто.

Можешь вообразить, что я тогда чувствовала?

Главным было не то, что меня не узнавали, а то, что никто не узнавал во мне меня. Ту, которой я была, в том, что было моей жизнью. Каждый раз, когда я смотрела на себя в зеркало, у меня был шок.

Внезапно наступила тишина. Звонки стали раздаваться все реже и реже. Я чувствовала себя безумно одинокой. Вокруг меня была такая тишина. Будучи ранее в центре событий, теперь я откатилась далеко на периферию.

В период болезни многие из моих друзей куда-то испарились. Они испугались, особенно, когда я распухла и стала выглядеть странно.

Но были и исключения.

Пэр Ларссон, мой лучший друг, всегда оставался на моей стороне. Его действительно заботило то, как я себя чувствую, хотя одновременно с этим он вел себя как прежде, не обращая внимания на то, как меня разнесло. За это я ему буду вечно благодарна.

Мы выходили в город и обедали в ресторане. Когда мы встречали общих знакомых, то те разговаривали только с Пэром, а меня они не узнавали. Это было очень тяжело. Было такое чувство, что меня и вовсе нет.

То же самое произошло, когда мы с Пером Гессле были в Хальмстаде и вышли куда-то поесть. Подходили люди и просили у него автограф. Меня они не видели. Или, если сказать точнее, они не понимали, что я — это я.

Как-то в то жуткое время мы вместе с семействами Гессле и Офверман отправились в отпуск в Майами-Бич.

Я действительно не понимаю, как я собиралась это делать.

Я сидела там, у бассейна и была вся отекшая. Чувствовала себя отвратительной, толстой, не имея возможности принимать участия в том, чем занимались или о чем разговаривали другие.

Какого черта я здесь делаю, думала я все время. Все со мною носились, но все меня жалели, но было такое ощущение, что никому физически не удавалось быть со мною. Слишком много горя было со мною связано. Кажется, я никогда не чувствовала себя такой одинокой. Иногда ко мне подходила Марика Эрландссон, жена Кларенса, и разговаривала со мною. Она и в правду была очень любезной. И, тем не менее, было ощущение, что у меня больше нет знакомых, ни одного человека, которой бы захотел быть со мной просто потому, что это здорово.

И в отношениях с Мике – перед своими партнерами нам ведь хочется быть любезными и красивыми. И не выглядеть так отвратительно, как выглядела я. Я не говорила об этом с Мике, но я считала, что мне нужно с ним развестись. Так больше продолжаться не может. Я не ощущала никакой радости жизни, никакой надежды на то, что что-то может измениться к лучшему. Не то, чтобы я много думала о смерти, просто я чувствовала себя толстой и безумно ненавидела кортизон.

Естественно, что разводиться я вообще-то не собиралась. Просто напросто, я очень боялась, что раз я так ужасно выгляжу, то Мике меня бросит. Иногда мне казалось, что с ним трудно общаться. Ему приходилось нести свою ношу из горя и беспокойства, и иногда на этом пути для нас было слишком много горя, слишком много, чтобы быть рядом друг с другом.

Сразу после этого, уже дома в Швеции произошло нечто, что стало переломным.

Мы находились в больнице в районе Дандерюд, по причине того, что мои пальцы рук и моя нога отекли от всех лекарств, которые я была вынуждена принимать. 50 таблеток разного рода, которые нужно было пить согласно определенной схеме.

Поскольку у меня отекли пальцы, очень сильно стали давить кольца. Это произошло стремительно. Помню, что мы очень спешили, забрали Оскара из школы и затем отправились прямиком к ювелиру, чтобы тот помог разрезать и снять кольца.

Каждый раз, когда я говорю об этом, у меня на глаза наворачиваются слезы. Мое обручальное кольцо, которое я получила от Мике. Наше кольцо. Ювелиру пришлось его распилить и срезать. Следующим шагом должно было бы стать срезание пальца.

У меня остались части этого кольца, а когда мы праздновали двадцатилетие свадьбы, Мике сделал мне сюрприз в виде новых колец. И все равно. Это было так драматично и ужасно. В этом была какая-то черная символика того, что наше с Мике время подошло к концу.

У меня сохранилось еще одно жуткое воспоминание о том времени.

Нас с Миком пригласили в гости домой к одной паре, с которой мы дружили, на обед, предполагавший еще и шоу. Там было много приглашенных. После обеда должен был выступать Джо Лаберо с фокусами. Ему в качестве ассистента нужен был кто-то из публики. Он посмотрел на меня и спросил: “Ты, в белом костюме, не хочешь ли выйти сюда?”

Я подошла к нему, он попросил публику поаплодировать, а затем он попросил меня подержать листок бумаги или что-то в этом роде. Пока я выполняла его просьбу, он спросил, как меня зовут. Когда я ответила: “Мари”, он оторопел. По голосу он понял, что это я. Выглядело так, как будто его окатили ледяной водой.

Я полностью потеряла свою личность. Стала раком. Он стал всем, чем я была. Я ненавидела каждую секунду того времени.

То одиночество, которое я ощущала, было беспредельным, но одновременно с ним я не хотела никого видеть. Ничего не сходилось, и я разрывалась между двумя крайностями.

Иногда мне приходилось заставлять себя выходить на улицу. Было такое чувство, что если я этого не сделаю, то я умру в четырех стенах. Что моя психика этого не выдержит. Марика Эрландссон и Оса Гессле иногда составляли мне компанию, и мы вместе обедали. Но, Боже мой, как же таращился народ. Помню, однажды я зашипела на одну тетку: “Дорогуша, хватить глазеть. Я пока еще не умерла”.

В тот период я вдруг спохватилась, что у меня истек срок моего удостоверения личности. У меня началась паника! У меня просто должно быть удостоверение личности!

И вправду символично, и это тоже!

Наша няня Ингер отвезла меня в город, чтобы сделать фотографию на удостоверение. Странным образом мне казалось, что я забыла напрочь, как я выгляжу. Что я, вместо того, чтобы собственно подумать об этом, решила, что удостоверение личности как раз и покажет мне мое обычное “я”.

Но когда я увидела фотографию, то мне уже больше не хотелось иметь удостоверения личности. Я не хотела, чтобы такая фотография показывала, что я — это я.

Или лучше сказать – до меня не доходило, что человек на фото — это и есть я.

Когда у нас был готов альбом "The Change", нам на обложку понадобилась картинка. Мне не хотелось появляться на ней с полностью отекшим лицом. Тогда Мике предложил, чтобы я для этого сама нарисовала свой автопортрет. Я так и сделала. А затем я нарисовала портреты некоторых знакомых. Это было так забавно и воодушевляло на продолжение творчества. Такая сильная мотивация на то, чтобы сидеть дома и рисовать карандашом. Это было то позитивное, что я могла увидеть в том, что мое лицо отекло — я снова нашла себя в искусстве рисования. Мне это действительно нравилось. Я обожала взять такси и поехать в Декориму, а там часами выбирать бумагу и материалы.

Позднее были две выставки в Стокгольме и одна в Гетеборге, и я все распродала. Эх, когда с турами будет покончено, я смогу заниматься этим. Я могу очень сильно скучать по времени, когда можно снова сидеть с бумагой и мелками.

В конце концов, я тайком бросила принимать кортизон, не понимая, насколько это опасно. Но я его так ненавидела. Я также пропускала прием лекарств от эпилепсии. Я как будто жила в мире отрицания, в другом мире.

Это привело к тому, что у меня случился эпилептический приступ. Об этом я помню мало, но Мике мне все рассказал.

Мы находились на вершине горы в местечке Дувед вместе с семьей Кларенса Офвермана. Предполагалось, что там мы устроим пикник. У нас собой был жареный цыпленок и бутылка вина. Всю дорогу на подъеме мне было страшно, и возможно, это был тот самый страх, который сигнализирует о начале приступа. Помню, я думала, зачем нам подниматься туда наверх, мне было страшно, и я ненавидела это, памятуя о том, что я не приняла мое лекарство от эпилепсии, как была должна.

Перед приступом Мике заметил, что я перестала вступать в контакт. Он спросил меня, могу ли я назвать свой личный номер. “Да, хорошо”, ответила я. Что бы он не спрашивал, я отвечала одно и то же.

“Да, хорошо”.

“Как тебя зовут?”

“Да, хорошо”.

Какой это был ужас для Мике. Он решил, что у меня новая опухоль мозга. Он попытался вызвать туда вертолет скорой помощи, но не получилось. В конце концов, прибыли два врача скорой помощи на лыжах, у них с собой были сани.

В первый раз я очнулась, когда сани спускали с горы, и я думала лишь о том, как вокруг красиво. Я слышала звук скольжения лыж и видела сверкающий на солнце снег и ярко-голубое небо. Как в прекрасном сне. Для меня это стало хорошим воспоминанием.

Но для Мике и детей это было жутко. Они так перепугались. Такие приступы были у меня уже четыре раза. К этому может привести стресс и припухлость в мозгу.

Мике сразу замечает, когда я отключаюсь таким вот образом. Однажды, когда у нас был запланирован обед для Мари и Томаса Ледин, тогда в субботу вечером он заметил, что я отключилась, и вызвал скорую. Когда скорая приехала, я совершенно спокойно сидела в своем кресле. Врачи спросили, как я себя чувствую, и я ответила, что хорошо. Водитель скорой обратился к Мике и поинтересовался, зачем он вызвал скорую, я ведь выглядела вполне себе нормально.

Но когда они спросили меня мой личный номер, и я ответила, что все хорошо. Они все поняли. Что бы они у меня не спрашивали, я отвечала, что все хорошо. Меня забрали в больницу, и я оставалась там двое суток. Это было что-то вроде спазма.

Конечно, сегодня можно говорить, что с моей стороны было безответственным бросать прием кортизона. Что это звучит крайне самонадеянно. Но я ведь так изменилась. Стала кем-то толстым, отвратительным, другим человеком. Я потеряла всю надежду, все жизненные силы.

Я помню, как наступил поворот к лучшему. Это случилось как раз после того, когда мы вернулись домой из той полной страхов Майами. Тогда Мике сказал мне: “Всё опять будет хорошо”.

Он произнес это так убедительно, что я смогла в это поверить. Все опять будет хорошо. Во мне это пробудило какую-то силу. Чувство, когда хочешь взять реванш: Подождите, черти. Я вам еще покажу. Я упала на самое дно, но я приняла решение, что с этого момента с меня хватит.

Есть нечто, что мне очень бы хотелось донести с помощью этой книги. Это призыв к людям заботиться друг о друге. Бояться друг за друга. Я и правду знаю, как это бывает, когда другой человек поворачивается к тебе спиной. И давать надежду тому, кто ее потерял. Заставить его поверить в то, что все опять будет хорошо.

### "Почти никто не верил в Roxette"

РАССКАЗ МАРИ

ПЕР ГЕССЛЕ И я во многом отличались, но мы по-прежнему разделяем глубокую любовь к поп-музыке. Например, к таким группам как Monkees и Beatles.

Иногда мы говорили о том, что мы должны сделать что-то вместе, хотя, возможно, в основном шутки ради.

Прежде всего, я помню, когда Том Петти, который был кумиром Пера, в начале восьмидесятых годов спел песню вместе со Стиви Никс из группы Fleetwood Mac под названием "Stop Draggin' My Heart Around".

После этого мы начали более серьезно говорить о том, чтобы вместе петь и выступать. Мы также вместе сочинили две песни, ”Ingen kan som du” и ”Innan du går, kom tillbaka”. События стали развиваться в бешеном темпе. Обе песни мы написали однажды вечером в доме Пера. Мы вместе сочинили музыку, а тексты песен написал Пер. Летом 1985 года мы отправились в небольшой тур с акустическими гитарами и мы пели на бэк-вокале. Вместе с Пером и мной были Матс "МП" Перссон и Лассе Линдбум с. Мы называли себя Exciting Cheeses. Название пришло, когда Лассе спросил, как бы мы назвали наш коллектив и в тот момент, когда он был в продуктовом магазине, он увидел табличку "Spännande ostar".

Генеральный директор EMI Рольф Нюгрен считал, что нам стоит более серьезно подумать над тем, чтобы сделать что-то совместное. Он считал, что Перу и мне стоило бы попробовать вместе записать песни на английском языке.

Почти никто не считал, что я решусь на эту аферу. Популярность Пера пошла на убыль, а моя наоборот взлетела. Так, по крайней мере, выглядело со стороны. Группа Gyllene Tider распалась, когда Андерс Херрлин решил уйти из группы, а сольная карьера Пера не пошла в гору. Тем не менее, у меня был большой успех с моими сольными записями.

Лассе Линдбум был против. Он хотел выпустить собственную пластинку со мной за рубежом. Лассе говаривал: "Ты поешь также хорошо, как Арета Франклин". Он и я уже говорили о том, что мы должны настроиться на покорение заграничного рынка еще задолго до каких-либо мыслей о совместной работе с Пером.

Шель Андерссон из EMI был также против. Он так много думал о моих шведских записях. Он считал, что я могла бы записать песни на английском с Пером, чтобы немного отвлечься, но при этом основной акцент должен был быть именно на шведских песнях.

В целом, многие были настроены скептически. Я была голосом шведского народа, поющим о небе и море.

И стоило ли мне связываться с английской поп-песенкой с каким-то неудачником?

Но я, конечно же, ни капли не колебалась. Я была уверена. Прежде всего, нас привлекали США. Я никогда не была там раньше. Вместе с Пером я всегда хотела отправиться туда и выступать там.

У нас были крепкие дружеские отношения, которые мы создавали в течение нескольких лет, и мы вместе хотели выйти на мировой рынок.

Само название Roxette происходит от названия песни группы Dr. Feelgood. Пер считал, что так будут называться Gyllene Tider за рубежом.

А теперь это название стало нашим.

Первая песня, которую мы как Roxette записали, называлась "Neverending Love". Мы позвали для работы с ней Кларенса Офвермана в качестве продюсера, и с тех пор он стал нашим продюсером. Остальными первоначальными участниками группы были Вернер Мудиггорд на ударных, Томми Кассемар на бас-гитаре, Матс ”МП” Перссон на гитаре и Кларенс на клавишных.

Изначально Пер написал "Neverending Love" на шведском для Перниллы Вальгрен. Тогда она называлась "Svarta Glas" (Черные очки). Но она ей не понравилась.

Рольф Нюгрен предложил записать эту песню в два голоса и исполнить её на английском языке. Тогда она стала бы прекрасной. Честно говоря, я не думаю, что эта песня была какой-то особенной. Слишком попсовая, на мой вкус. Но я хотела дать ей шанс. Она довольно быстро стала летним хитом в Швеции в 1986 году, но за рубежом всё шло намного медленнее.

Мы действительно делали от себя всё возможное, чтобы хоть что-то произошло. Мы на всё были согласны для тех, кто из-за рубежа хотя бы немного был в нас заинтересован.

Среди них было несколько странных моментов.

Одна немецкая телевизионная программа под названием Pink искала подмену одним из отказавшихся в ней участвовать исполнителей, и мы запрыгнули в этот отправляющийся для нас поезд с уведомлением за два дня до съёмок. По задумкам сценаристов телепрограммы мы и группа Status Quo должны были выступать на различных рабочих площадках. Нам достался госпиталь. Мы должны были танцевать с пациентами, а это было не так легко, потому что один из пациентов был перевязан, а другой сидел в инвалидной коляске.

К сожалению, эта запись не сохранилась, а так как сценарий может показаться вам малоправдоподобным, чтобы можно было бы представить вам для этого доказательство. Ричард Парфитт и Фрэнсис Росси из Status Quo танцевали с медсестрами. Пер и я колесили на больничной койке. Мы сидели в наших сценических костюмах среди пациентов и врачей. Когда койка начала катиться, мы спрыгнули с неё и стали петь "Neverending Love".

Просто бред какой-то. Первые несколько лет мы столько выступали под фонограмму. Не знаю, сколько раз мы стояли и выступали в странных амплуа.

У нас были самые уродливые костюмы в мире.

Когда мы записали видео на песню "Neverending Love", на мне было черное платье из синтетической кожи. Оно было в форме осиной талии с длинным треугольным шлейфом, и с ним я еще больше напоминала насекомое. Свои волосы я выкрасила в медно-красный цвет и непонятно как подстригла их. Успеха этот образ не сыскал. Но это была моя первая попытка найти новый стиль. Нужно было разрушить мой шведский образ, который был намного более богемным и милым.

Черт побери, как же мы тогда выглядели.

С самого начала у нас были разные роли в Roxette. Мне нравился более спокойный, блюзовый и джазовый стиль, в то время как Перу больше нравилась быстрая и попсовая музыка. Смесь двух из нас получилась чем-то особенным. Часть успеха Roxette, как я лично считаю, состоит именно благодаря нашим различиям. Мы создали что-то очень особенное вместе, Пер и я.

С самого начала нашей задумкой было то, что мы вместе должны были писать песни. Но вскоре нам от этой идеи пришлось отказаться. Никто не способен посоперничать с Пером на характер производительности и темпа. Пер сочинял песни так быстро, да ещё и на английском языке, а я к этому совсем не привыкла. Таким образом произошло разделение наших ролей, я была фронтвумен, а Пер сочинял большинство наших песен. В это были только одни лишь плюсы. Когда мы вместе выступали, проявлялись наши лучшие стороны. Вместе мы стали одной мощной силой.

Для меня всегда было важно, чтобы Roxette не звучал слишком похожим на Gyllene Tider. То есть это не были бы своего рода легкие поп-песни в духе Gyllene Tider.

Первый альбом Roxette назывался "Pearls of passion". На альбоме есть песня, которая называется "Soul deep". И с ней кое-что произошло. Казалось, что Пер написал её только для меня.

Эта песня стала чем-то особенной. Я помню, как приятно было по-другому её петь. В песне было всё то, что мне и Перу удалось продемонстрировать. Начиная с неё, Пер стал писать песни, которые идеально подходили моей манере пения. Он стал думать обо мне, как о музыкальном инструменте. Он знал, какие ноты звучат хорошо. Каким образом я буду звучать лучше всего.

Когда смотришь видеоклип, который был записан на песню "Soul Deep", можно заметить, как я полностью раскрепощаюсь. Боже мой. Я в этом клипе пою и стою на высоких каблуках! И поэтому мне пришлось надеть короткое платье. Я просто с ума тогда сошла!

Я танцевала на заоблачно высоких каблуках и давала всем жару. На бэк-вокале были Анне-Ли Рюде, Эфва Аттлинг и Петра Нильсен. Если вы посмотрите эту видеозапись, вы можете себе представить, как сильно мне хотелось владеть сценой, и как же я хотела выступать на ней. Я так устала от шведских страданий. Мне всегда приходилось стоять у какого-то моря и тихо вглядываться вдаль.

Я тосковала внутри себя!

Позже Мари Димберг рассказала, что, когда она увидела меня, она поняла, что что-то действительно огромное должно со мной произойти. Во мне проснулась моя театральная сущность. Более степенная Мари Фредрикссон наконец-то покажет когти. Я вдруг оживаю, когда могу быть театральной.

Это будет хвастовством утверждать, что знаешь, что ты можешь стать мировым артистом. Но я знала, что во мне живёт настоящая артистка. Но я не могла никому об этом сказать. Никто бы этого не понял. Даже Пер. Но он понимал, что во мне есть желание и энергия, и что мне нужно выплеснуть хоть немного того, что копилось в моей душе.

Что-то внутри меня колотилось, что я хотела всем показать. Было столько много эмоций, которые я хотела воплотить в творческом плане. Я хотела сделать все сразу. Ещё когда я была маленькой, во мне тогда уже присутствовал хороший темп. В тот момент, когда я выступала с Roxette на сцене, всё из меня шло наружу, я просто взрывалась. Я полностью владела всей сценой, прыгала, танцевала.

Но на международном уровне ничего стоящего с альбомом "Pearls of Passion" так и не произошло. Но всё равно нужно было с чего-то начинать.

Когда я записывала свой третий сольный альбом, "Efter stormen" (После шторма), Пер начал сочинять песни для второго альбома Roxette. Если бы песня "Neverending Love" не стала большим хитом в Швеции, Roxette, возможно, никогда бы не выпустил свой альбом, и наша с Пером совместная работа на этом завершилась бы.

С этого момента работа начала вестись на двух фронтах.

Не представляю себе, откуда у меня нашлось столько времени на всё это. Моя шведская карьера была на самом пике, когда родился Roxette. Продажи пластинки "Efter stormen", вышедшей сразу после альбома "Den sjunde vågen", составляли 250 000 копий. Шель Андерссон из EMI, как я уже говорила ранее, не думал, что мне стоит разбиваться на две части. Между двумя такими разными ролями, которые я выполняла, была настоящая конкуренция.

Но внутри меня я не чувствовала никакой конкуренции, которую я должна была продемонстрировать. Выйти на зарубежный рынок вместе с Roxette - вот, что было моей большой мечтой. Мы даже напечатали футболки с текстом "Сегодня Швеция - завтра целый мир!". И все над нами смеялись, но хорошо смеется тот, кто смеется последним.

И затем всё понеслось.

Мы отправились в тур Rock runt riket в 1987 году вместе с Эвой Дальгрен, и группами Orup и Ratata. Мари Димберг пригласила гостей из рекорд-компаний из Германии, Италии и Бельгии. С этого момента на нас стали больше обращать внимание.

Андерс Херрлин стал одним из ключевых факторов, который помог найти то, что впоследствии стало звуком Roxette. После нашего первого сингла Кларенс захотел позвать в группу своих музыкантов. Пелле Альсинг на ударных, и с той поры он работает вместе с нами. Стаффан Астнер играл на гитаре в начале, затем его сменил Йонас Исакссон, а бас-гитарист Томми Кассемар продолжил играть у нас на бас-гитаре.

Когда Пер представил песню "The Look", я и Кларенс, мы вместе сошлись во мнении, что это самая крутая вещь, которую создал Пер. Это была потрясающая песня. Когда мы работали над записью песни, мы позвали гитариста Йонаса Исакссона для работы в студии. Он сыграл нам проигрыш из песни группы the Beatles "I Want to Tell You". Кларенс её услышал, и попросил его записать его. Этот проигрыш отлично сочетался с песней и стал вступлением песни "The Look".

Мне действительно очень нравилось такое более жесткое звучание. Например, когда Пер представил мне песню "Dangerous", она мне по началу совсем не понравилась. По-моему, она мне тогда показалась слишком милой, немного трусливой даже. Я была настроена весьма скептически, когда Пер предложил исполнять её в туре Rock runt riket, в котором мы на тот момент участвовали. Но сейчас в ретроспективе - это одна из моих самых любимых песен.

Когда в октябре 1988 года вышел альбом "Look Sharp", мы стоя перед видеокамерой вместе с Пером и Кларенсом пообещали сбрить дружно волосы на голове, если продажи составят свыше 170 000 копий в Швеции до наступления Рождества, цифру, которую альбому "Pearls of Passion" удалось достичь в течение двух лет.

На всё про всё ушло три недели. Но мы так и не сбрили волосы.

Наш второй альбом "Look Sharp" очень скоро стал бестселлером здесь на Родине.

Я всё больше и больше искала свой собственный стиль. Именно тогда, когда Маттиас Эдваль делал фото со мной для обложки сингла "It Must Have Been Love", я коротко постриглась и покрасила волосы, чтобы стать блондинкой. Внезапно я почувствовала, что должна стать блондинкой с короткой стрижкой.

Я также нашла в себе этот невероятно рокерский стиль. Например, я всегда отлично себя чувствовала в кожаной куртке, кожаных штанах и стильных ботинках.

Но нашей мечтой оставались Соединенные Штаты, которые так тяжело нам давались. Наш звукозаписывающий лейбл в Штатах отказался выпускать "The Look", мотивируя это тем, что ни одна американская радиостанция никогда не поставит в эфир песню группы из Швеции.

В конце концов, мы прорвались на американский рынок благодаря уже легендарной истории. Американец по имени Дин Кушман учился по обмену студентовв Буросе, и там он купил альбом "Look Sharp", который он привёз с собой домой. Ему он так сильно нравился, что он оставил пластинку на радиостанции у себя дома в Миннеаполисе, штат Миннесота. Там у них была программа по заявкам слушателей. Каждый мог попросить поставить в эфир свой самый любимый альбом.

Но ничего не произошло - никто не стал ставить этот альбом в эфир. Спустя некоторое время Дин Кушман пришел на радиостанцию и попросил вернуть ему его пластинку. Ди-джей на радио очень заинтересовался и решил таки поставить в эфир первую песню, которой была "The Look", чтобы послушать, что же в ней нашел этот парень.

И, далее, всё вам уже известно. Радиостанция за радиостанцией стали ее включать в свой эфир. Написанный Пером текст стал звучать на американском континенте:

One, two, three, four
Walking like a man
Hitting like a hammer
She’s a juvenile scam
Never was a quitter
Tasty like a raindrop
She’s got the look
Heavenly bound
Cause heaven’s got a number
When she’s spinning me around
Kissing is a color
Her loving is a wild dog
She’s got the look….

Это сумасшедший и потрясающий текст. Когда Пер сочинял песню, он записал первые слова которые ему пришли в голову, которые подходили по ритму, просто чтобы что-то петь, когда сочиняешь музыку. Первоначальной идеей было то, что текст будет идти в качестве ритма, а саму песню, должна исполнить я, и в припеве петь "He's Got the Look".

Но затем Пер посчитал, что бессмысленный текст звучит очень круто, что он решил его оставить. А мне показалось, что ему эта песня намного больше, чем мне подходила, и поэтому он её и исполнил.

И после этого она стала взбираться на вершину хит-парада.

Я никогда не забуду, как "The Look" сразу же заняла пятидесятое место в хит-параде Billboard в США. Просто быть в чартах в Штатах! Когда же "The Look" стала номером один в Соединенных Штатах Америки, Пер находился у себя дома в Хальмстаде, а я в Стокгольме. Я отмечала это событие в Café Opera, вместе с нами тогда был Бьёрн Скифс, у которого тоже был хит номер один в США "Hooked on a Feeling".

Когда мы внезапно отправились в Нью-Йорк на съёмки клипа "The Look", со мной был только мой паспорт. Режиссер Питер Хиз хотел, чтобы Пер и я выглядели как международные звезды в видеоклипе. Огромное внимание ко мне было приковано потому, как в конце видеоролика я сидела на унитазе и пела. Я была одета, а крышка унитаза спущена, но во всех каналах это шокировало зрителей. У английской прессы даже был такой заголовок "She's Got the Loo" (У неё есть унитаз).

Для такой театральной личности как я, запись видеоклипов было настоящей мечтой. Нам удалось поработать со столькими удивительными режиссёрами, и сделать невероятные видеозаписи.

С того момента всё и пошло в гору. Четыре раза мы были номером один в США. Просто невероятно. Кто бы мог просто позволить себе представить такое?

Наш второй хит номер один вышел в 1989 году, и это была песня "Listen To Your Heart". Пер написал её после разговора со своим другом, у которого на тот момент были проблемы в семье. Пер посоветовал своему другу просто прислушаться к своему сердцу. Видеоклип бы снят на руинах замка в Боргхольме. Именно американцы хотели, чтобы мы там были. Они летали на вертолете и снимали нас, пока мы выступали на сцене для большой аудитории. У всех в толпе в руках горели зажигалки. Я была в коротком, черном платье и выступала босиком. Выглядело это очень чувственно.

Нашим третьим хитом номер один в США стала песня "It Must Have Been Love". Мы её изначально записали в качестве рождественского сингла в 1987 году под названием "It Must Have Been Love (Christmas for the Broken-Hearted)". Голливуд попросил Пера, смог бы он написать песню для кинофильма, который они тогда снимали. Фильм был о непритязательном парне, который знакомится с девушкой с участием Ричарда Гира и относительно малоизвестной Джулии Робертс. Пер сказал, что у него нет времени, чтобы сочинить что-то новое, но он отправил этот рождественский сингл. Режиссёр фильма Гарри Маршалл загорелся после ее прослушивания. Но текст песни пришлось немного подправить, чтобы он подходил по тематике фильма. Это никак не могла быть рождественская песня. Ради этой песни был слегка изменен даже сюжет фильма. И эта песня стала ключевой песней фильма "Красотка" с участием Ричарда Гира и Джулии Робертс.

Мы тогда и представить себе такого не могли, что фильм станет одним из самых популярных фильмов во всём мире.

”Joyride” стал четвертым номером один в США. Припев ”Hello, you fool, I love you” пришел на ум Перу, когда Оса оставила ему дома на кухонном столе записку со словами: ”Hej din tok, jag älskar dig.”/”Привет, дурачок, я люблю тебя.» Видео на эту песню мы записывали в пустыне в окрестностях Лос-Анджелеса. Мы с Пером сидим на красном Феррари и играем на гитарах. Больше всего из этого мне запомнилось то, что было невыносимо жарко и что американцы, с которыми мы работали, были жутко профессиональны.

Наши песни в США знают. Но мы с Пером никогда не были там настолько известны как артисты, так как в остальном мире. И это немного обидно.

А в целом, успех Roxette по всему миру можно сравнить с эффектом разорвавшейся бомбы.

Песни ”The Look” и ”Joyride” находились на первой строчке в хит-парадах одновременно в 26 странах.

Потекли деньги, и на них я приобрела квартиру, занимающую весь этаж на улице Вэстманнагатан. Чудесную трешку с лоджией. Она стала моей первой собственной квартирой, которую я смогла обставить всю сама. И еще я всегда мечтала о рояле. Я бы купила его, сколько бы он ни стоил. Эта мечта осуществилась, когда я жила в Васастане. Приобретенный мною рояль был марки Bösendorfer. Никогда не забуду, когда мне его привезли. Он же огромный! Потребовалось целых четыре человека, чтобы занести его.

Я до сих пор счастлива, что у меня есть этот рояль, и я часто думаю об этом, когда сижу за ним здесь дома в Юршхольме. Вся наша семья любит сидеть здесь и играть на нем.

Моя гордость от того, что я поп-звезда, была безграничной. Мировая звезда. И это стало моей работой. Когда я была маленькой, я едва могла об этом мечтать. Я знаю, что мы с Пером на сцене могли посмотреть в глаза друг другу и почувствовать головокружение от успеха.

”Мы стали знаменитыми”, иногда говорил Пер. И я могла с ним только согласиться. Да теперь мы знамениты. Мы лишь на мгновение задерживали взгляд друг на друге, и это казалось просто невероятным.

Как нам это удалось?

Тот мир, в котором мы с Пером и группой очутились, невозможно описать. Это было триумфальное шествие, которому не было равного. Огромные, битком заполненные зрителями арены, одна страна за другой. Германия, Голландия, Австралия, Россия, мы гастролировали в более чем 40 странах по всему миру.

Мне нравилось придумывать какие-нибудь театральные эффекты для сцены. Например, во время турне в поддержку альбома Look Sharp, я выходила в черном парике с волосами средней длины. А после исполнения одной песни я его с себя срывала и оставалась привычной для себя блондинкой с короткими волосами. Вот это была жизнь! Все это происходило еще до появления интернета, так что каждый раз это вызывало одинаковое удивление.

Тур в поддержку альбома Joyride произвел эффект разорвавшейся бомбы и даже более того. Истерия все нарастала и нарастала. Это очень странно, когда все происходит так резко и внезапно. Внезапно ты становишься мировой звездой, но одновременно ты остаешься тем, кем был.

Я была такой амбициозной. Я везде занимала собой всю сцену. Это было волшебное время. Многие считали, что я — это и есть Roxette. Что это было мое собственное сценическое имя. Мне действительно удалось попасть в центр внимания.

Интересно, что я никогда в жизни не боялась сцены. В своей жизни я могла многого бояться, но только ни того, что касается нахождения на сцене и пения. Казалось, что я только того и ждала, чтобы получить возможность выступать на огромной сцене. Не знаю, где была вся эта сила раньше. Как шведская артистка, я больше была интровертом и более вдумчивой. Но здесь! Господи, Боже мой!

Когда я стояла на сцене, я чувствовала силу в себе самой. Оскар отыскал старое видео, которое я не смотрела много лет. Там видно, какое это было сумасшедшее притяжение, и как я владела публикой, когда я носилась вперед и назад по сцене.

Roxette - это группа позитивного настроения. Вокруг нас нет никаких скандалов, а публика при виде нас почти всегда приходит в хорошее настроение. Нам всегда хотелось передавать людям позитивную энергетику. Если нас спросят о том, какое послание миру мы несем через то, что мы делаем, то ответ будет таков: позитивная энергия. Есть те, кто критиковал нас за то, что мы, к примеру, выступали в Китае. Но мы всегда говорили, что мы вне политики и что мы играем для народа. И что мы верим, что мы излучаем тепло и радость. У нас было ощущение, что мы делаем нечто важное для тамошних людей и их культуры. И не было никаких преград для любви и радости, которые мы получали в ответ.

В месте проведения концерта кто-то развесил плакат с надписью ”One World One Unity”. И тогда это приняло политический оттенок. Из западных артистов, мне кажется, только Wham выступали в Китае, тогда как, к примеру, Rolling Stones и другие популярные группы получили отказ.

Только лишь власти захотели наложить цензуру на строчку ”making love” из нашей песни. Но я этого никогда не делала. Похоже, что никто об этом и не подумал.

Никого из членов группы нельзя было назвать тяжелым по характеру или неприятным. Мы хотели распространять позитив и добро, в том числе и таким вот способом.

Но однажды я все же решила поиграть в поп-звезду. Дело было в Цюрихе. Я жила на самом верхнем этаже роскошного люксового отеля. Ко мне в гости заглянул мой друг Пэр Ларссон, который тоже был там. Мы не могли выйти из отеля, чтобы отобедать, и потому решили заказать еду в номер. Тарелки с нашей едой были накрыты большими металлическими крышками. И вдруг в меня вселился бес.

”Сейчас я покажу, что я — рок-звезда”, говорю я Пэру и открываю окно. Сначала я внимательно смотрю, не стоит ли кто внизу. А потом бросаю серебристые крышки через окно, да так, что они с грохотом обрушиваются на тротуар. А тут у меня начинается эйфория — я осмелилась, я осмелилась!

Пэр тогда сказал: ”Правильно, Мари. Покажи им, где должен стоять шкаф”. И мы просмеялись весь вечер.

Как артистка Мари Фредрикссон в то время я могла себе позволить быть тщеславной. Я никого не боялась. Мое отношение можно было описать как «Не учите меня, я сама знаю!» Мне кажется, что это тоже связано с моим детством, и это тоже.

Были моменты, когда я действительно переходила границы. Как раз, когда мы повстречались с Мике, нам нужно было лететь авиакомпанией Air France из Парижа в Сан-Паулу. Это было в то время, когда я повсюду разгуливала в кожаных штанах и солнцезащитных очках и подписывала автографы на эскалаторах в аэропортах. Когда нам надо было получать посадочные талоны, забарахлил билетный автомат. Само собой, мы летели первым классом. Место Мике оказалось не возле меня,а вместо него сидел неизвестный мужчина. Стюардесса сказала посидеть рядом с ним, пока мы не взлетим, а потом можно будет поменяться местами. Но я отказалась. Я должна сидеть рядом с Мике, точка и всё! В конце концов, к нам из кабины летчиков на верхнюю палубу поднялся пилот. Он сказал, что он в самолете самый главный. Или я сажусь на место, или я должна буду покинуть самолет.

И тогда я сказала нечто в первый, и возможно, в последний раз в жизни: “Вы знаете, кто я?”

Он ответил, что знает, но что, в любом случае, он должен поднять самолет в небо. Так что я должна решить. Сесть на место или выйти.

Я была настолько влюблена и оставалась тверда как кремень. Я стояла и отказывалась двигаться с места.

И тут ситуацию разрядил администратор тура Тур "Тоссе" Нильсен, причем сделал он это за три секунды. Он просто спросил мужчину рядом со мной, не мог бы тот пересесть. И это получилось у него с невероятной легкостью.

Уфф, когда я вспоминаю об этом, мне становится стыдно. И тем не менее – было классно иной раз нарушать границы дозволенного. Весь остаток пути летный персонал стоял в очереди за автографами.

Путешествия на самолете вместе с Roxette иногда могли стать довольно драматическими. Когда мы летели из Буэнос-Айреса в Асунсьон в Парагвае, мы попали в опасный сезон тропических дождей. Сверкала молния и громыхал гром, и, чтобы заглушить страх, все пили как сумасшедшие. Внезапно молния ударила в самолет, и все стало абсолютно черным, как от удара электрическим током. Когда, наконец, нам удалось приземлиться, то через каких-то 30 секунд непогода обрушилась и на аэропорт. Было ощущение, как будто небеса разверзлись. Когда мы добрались до зала прилета, бледные и нетрезвые, там стояла съемочная команда и ждала нас. Они протянули микрофон нам с Пером, и спросили, что мы думаем об Улофе Пальме.

Дать хороший ответ всегда непросто. Как тогда, когда нам едва удавалось говорить вообще. Или в другой раз, когда мы летели из Лондона в Токио и чувствовали себя смертельно усталыми, а они любой ценой хотели взять у нас интервью. И единственным вопросом, который они собирались задать, был вопрос, если бы мы были деревьями, то какими бы деревьями конкретно. Пер ответил, что рождественской елью, а я не припомню, смогла ли я вообще дать хоть какой-то ответ.

Жизнь странная, когда ты на гастролях.

Во время тура в поддержку альбома Joyride нас не было дома целый год с совсем небольшими паузами, которые мы проводили дома. Мы в принципе были заперты в номерах отелей. Я не могла выйти на улицу, слишком много фанатов, которые хотели разорвать меня на части и чего-то от меня хотели. Нам пришлось постоянно иметь возле себя несколько охранников. И так было по всему миру. Но когда гастроли заканчивались, становилось пусто. Дома в Швеции я жила сама по себе в своей квартире на Вэстманнагатан. Будучи вдали от дома, я по нему тосковала, а когда я возвращалась домой, мне хотелось снова в дорогу. На сцене царили мир и веселье. А вот жизнь вне сцены как раз и была тяжелой.

Во время того тура мне было невыносимо одиноко. Часто, сидя в гриме после концерта, я начинала плакать. От усталости, от одиночества, от растерянности. Пер довольно рано встретил Осу, и брал ее с собой, когда мы куда-нибудь отправлялись. Конечно, были остальные члены группы, но мне не хватало кого-то очень близкого. Музыка ведь так переплетена с любовью. У меня несколько раз были отношения, но ни одни из них не продлились долго.

Я стояла на сцене или в студии, и пела о любви, которой мне самой так не хватало. Для меня это было самым тяжелым. Другие члены группы могли уйти со сцены и находиться в своем личном пространстве. Мы с Пером этого не могли. Это нас постоянно преследовало, нас все время узнавали. Это была как маска, которую ты не можешь снять.

Иногда я звонила домой маме, но нам было сложно нормально поговорить. Она не всегда понимала, где я нахожусь. До нее это не доходило. Ее все это скорее не особенно и впечатляло. США? Угу... И начинала рассказывать о чем-нибудь, что произошло в Эстра Юнгбю.

Чаще всего я звонила Тине. Сидела одна в номере отеля, с бокалом вина и разговаривала с ней по телефону. Можешь себе представить, какие были счета за телефонные разговоры. Но то, что я могла это делать, так много значило для меня.

Возвращаться домой в свою пустую и пыльную квартиру после гастролей – это одно из самых тоскливых чувств, которые только можно испытывать. Хочется опять в дорогу. Расслабиться и остаться не получается. А все эти поездки отнимали у меня много сил. У меня началась депрессия. В конце концов, мне стало казаться, что во всем мире нет места, где мне было бы хорошо, где я могла бы ощутить гармонию и чувствовать себя дома.

Как будто у меня было два "я". Одно "я" - это женщина на сцене, с фантастической верой в себя и которая никогда и ничего не боялась.

Женщина вне сцены, напротив, всегда в себе сомневалась. Я знаю, что отсутствие веры в себя и низкая самооценка, это не одно и то же. Как у человека, занятого своей профессией, у меня была огромная вера в себя. Я всегда знала, что я могу петь. Я всегда любила сцену и могла себя на ней выразить. Своей ролью артистки и певицы я владела все более и более уверенно.

Но ведь человек вне сцены представляет собой нечто иное, чем полный амбиций артист. Пока я не встретила Мике, я чувствовала все большую растерянность и все больше сомневалась в самой себе. Чем больше людей окружало меня на гастролях, тем более одинокой чувствовала я себя в номере отеля.

Когда мы были где-то в поездках, то там всегда было много алкоголя. ”А теперь пропустим по рюмочке”, как говорится. Я и в правду много пила. Стресс, одиночество, праздник, сильные чувства вообще. И как-то очень легко этого стало слишком много. Если бы я не заболела, у меня могли бы начаться проблемы с алкоголем. На гастролях алкоголь был всегда.

Жизнь, которой я жила, была экстремальной, но когда я говорю, что была несчастна, то речь собственно не идет о жизни на гастролях. Низкая самооценка появилась у меня еще в детстве, и связана она со смертью Анны-Лисы. С того времени, у меня оставалась боль, с которой справится у меня не получалось, которую я все время в себе носила. У меня не было никакого желания перемалывать это снова и снова, как я выражалась. Я предпочитала что-то вроде: ”Юхуу, лучше давайте пропустим по рюмочке”.

Я не хотела останавливаться. Я не решалась остановиться. И мы с трудом за всем этим поспевали, настолько быстро у нас получилось стать известными за границей. Мы так много ездили по миру, что однажды я уснула во время одного интервью в Японии. Вместо меня на вопросы пришлось отвечать Мари Димберг. Мы совершенно выдыхались еще из-за всех этих разниц во времени. На гастролях бывает еще много свободного времени. Иногда я брала с собой друзей. Дома ты полностью выпадаешь из общественной жизни, и поэтому было чудесно, когда можно было иметь рядом друга.

Однажды, когда Пэр Ларссон навестил меня в Сиднее, он жил в моем люксе. Однажды мы сидели в номере, просто отдыхали и болтали. Внезапно пошел ливень, и я как-то машинально сказала: "Господи, я ведь забыла занести в дом мебель с лоджии".

Пэр до сих пор иногда шутит со мной по этому поводу. Что я подумала о мебели с лоджии, которая стояла у меня дома в Швеции, потому что шел дождь в Сиднее. Но так могло быть. Я могла настолько запутаться со всеми этими поездками, что я и не знала, где мой дом.

Одной из самых позитивных сторон, связанных с тем, что я зарабатывала много денег, было то, что я могла приглашать и помогать тем, кого я люблю. Особенно членам своей семьи. Мама могла рассчитывать на дополнительную помощь, когда речь шла о борьбе с проявлениями болезни Паркинсона, которой она страдала. Кто-нибудь из сестер или брат могли поставить себе новые зубные коронки или просто могли рассчитывать на помощь, когда им было тяжело. Для меня кое-что значило то, что я имела возможность помогать своим родственникам, ведь мы знаем, что такое бедность. Тогда и в правду хочется поделиться с ближним, если есть такая возможность.

Как-то в другой раз я пригласила с собой в Калифорнию Эфву Аттлинг. У нее как раз тогда появился ребенок, и ей хотелось выйти из дому и сменить обстановку. Ту поездку она получила от меня в качестве подарка на сорокалетие.

Путешествие получилось очень веселым. Эфва и я. Но однажды она меня достала, и об этом она напомнила мне на днях.

Это было, когда мы заказали завтрак в номер, и Эфва начала ныть, что бекон был подгоревший. И я взорвалась. Тогда мы добрались до Сан-Франциско. Здесь мы заказываем самый роскошный в мире завтрак в номер прекрасной гостиницы, а она сидит и жалуется на подгоревший бекон.

Но в общем и целом, было очень здорово иметь возможность пригласить с собой в поездку кого-то, кто мне нравится. Таким образом, я могла поддерживать на плаву свою личную жизнь даже несмотря на то, что меня никогда не было дома.

Сразу после того, как я встретила Мике, Roxette отправился в Южную Америку. Тогда я была счастлива и влюблена, а жизнь на гастролях больше не была одинокой. У меня как у артистки появилось второе дыхание. А от того, как нас встретила тамошняя публика, просто кружилась голова.

Когда мы прилетели туда в первый раз, у меня был шок. Вся эта суматоха давала необычайную веру в себя, но было также немного жутко. Эти люди хотели слишком многого, так что мы начали бояться. У нас было несколько охранников, так что все прошло хорошо, но иногда было просто невыносимо. Фанаты стучали по стеклам автомобиля и хотели до нас добраться. И все равно я считаю, что мы с Пером смогли справиться со всем этим сумасшествием. Мы оба родились в сельской местности и очень близки к народу.

Знаешь, какое самое счастливое мгновение на сцене? Это как раз тогда, когда ты делаешь на нее первый шаг и слышишь реакцию публики.

А теперь представь, я стою на сцене, например, в Сан-Паулу, и изо всей мОчи кричу в направлении 60 000 человек публики: “Вы готовы?”

И шестьдесят тысяч голосов оглушительно кричат мне в ответ.

ДАААААА!

Я вся внутри содрогаюсь, стоит мне об этом вспомнить. Наш южноамериканский тур начался 20 апреля 1992 года в Монтевидео, где наш ждали 23 000 экзальтированных фанатов. Затем мы побывали в Буэнос-Айресе и отыграли перед 50 000 человек. А на следующий вечер снова, и людей было столько же. Там в Южной Америке мы дали одиннадцать концертов, что превзошло все наши ожидания.

Одновременно, в то же самое время, успехи Roxette начали немного страшить. К примеру, в Рио-де-Жанейро собралось 100 000 человек публики. На пути к концертной арене один человек погиб. Было ощущение, что мы не контролируем эти масштабы.

Мы с Пером по-разному относились к успеху. Он всегда стремится вперед, после одного успеха, он хочет еще. Если успех большой, то ему надо сделать еще лучше. Собственно, Пер сам намного больше, чем поп-звезда. Он всё и всегда знает о том, кто на каком месте в чартах, и ему известны все цифры продаж, и еще ему кажется абсолютно естественным, что на улице будет стоять ожидающая его толпа фанатов.

У Пера был очень высокий темп. У него, к примеру, никогда не было проблем с тем, чтобы дать интервью. Я это просто ненавидела. Для меня это было пыткой.

В те годы я получала огромное количество очень привлекательных предложений. Питер Сетера из Чикаго, который тогда только что выпустил хит ”Glory of Love”, интересовался, не хотела бы я спеть с ним дуэтом. Точно также, Ричард Маркс, у которого был хит ”Right Here Waiting”, много раз обращался ко мне с предложениями сотрудничества. Но я отказывалась. У меня не хватало сил, не получалось, и мне не хотелось лишний раз куда-то ехать. Сейчас это может показаться странным, но в моей жизни было слишком много стресса. У меня не получалось успевать и тут, и там.

Но когда ко мне обратился Фрэнк Синатра, я не только была крайне польщена, но и сильно заинтересовалась. У него в планах было выпустить диск, где он бы пел дуэтом с разными певицами.

Помню, мы тогда находились в своем летнем доме в Хавердале. Почтальон доставил пакет с кассетами, где были три разные песни, из которых мне предлагалось выбрать. Юсефин тогда было чуть больше года. Мы проиграли песни в гостиной, и я остановилась на той, которая называлась ”My Funny Valentine”. Когда мы пошли на кухню, чтобы распорядиться на счет завтрака, Юсефин оставалась в гостиной. А когда мы вернулись, она уже сидела в море из вытянутой кассетной ленты. Ту картинку я не забуду никогда.

Да, это я бы с удовольствием сделала, но тот проект так и не осуществился. Вместо этого Синатра записал пластинку с американскими певицами, поющими в стиле кантри.

Но есть одна вещь, о которой я действительно сожалению, что не сделала этого. Перед Олимпийскими Играми в Барселоне в 1992 году я получила предложение спеть дуэтом с Пласидо Доминго. Но я жила в таком стрессе. Я знала, что это снова будет означать поездки, и будет отнимать много сил. Я физически не могла принимать все предложения. Но я очень сожалею об этом. Если посмотреть на это с сегодняшней точки зрения, то мне хотелось бы это сделать, но, увы....

Вплоть до альбома ”Joyride”, я наравне с Пером была вовлечена в работу над пластинками Roxette. Он, Кларенс, Андерс Херрлин и я, мы все вместе делали аранжировки, тестировали и оценивали их. Работа проходила в высшей степени креативно. Но потом инициатива все больше стала переходить к Перу и Кларенсу.

Главным образом это было связано с тем, что у меня появилась семья. В начале мне казалось, что Пер не совсем понимал, как можно хотеть немного снизить темп, просто потому, что у тебя появился ребенок. Пер всё время хотел идти дальше, открывать все новые горизонты. Наш пятый альбом ”Crash! Boom! Bang!” вышел в 1994 году. Мы записывали его на Капри, когда Юсефин была еще совсем крошечной. Еще помню, что песня ”Sleeping in My Car” попала в альбом в самый последний момент.

Из группы кроме меня в то время только у Пелле Альсинга был ребенок. Все собрались у меня, и мы разговаривали на тему нового тура. Никто не понимал, как у меня могут быть иные приоритеты. Все считали, что мы должны снова заработать в полную силу.

Понимание пришло позже, когда у них у самих появились дети.

Тем не менее, когда вопрос с новым туром был решен, я с нетерпением стала ждать его. Я прилагала много усилий, чтобы снова прийти в хорошую физическую форму. Я занималась плаванием и бегом. А потом мы дали 81 концерт на четырех континентах.

Когда в 1996 году родился Оскар, мы взяли паузу с Roxette. И это было чудесно. Тогда у меня вышла моя сольная пластинка ”I en tid som vår” , а песня ”Tro” стала хитом.

Пауза с Roxette продлилась до 1998 года, когда мы в Марбелье записали свой шестой альбом, ”Have a Nice Day”.

Мы всей группой с января по апрель жили в одном поместье в окрестностях Марбельи. У многих тогда уже были дети, и они взяли их с собой. С нами была Марика Эрландссон. Её с Кларенсом дочери Элле тогда едва исполнился один год. Оскар был чуть постарше.

Мы начали сотрудничать с новым продюсером, которого звали Майкл Илберт. Раньше он работал с Gyllene Tider и Brainpool, группой, которая какое-то время работала на разогреве у Roxette.

Пер считал, что у него талант извлекать хороший гитарный звук. Это было время гранжа, и это также в какой-то степени наложило отпечаток и на Roxette.

Я попала к нему под пяту. Он был чрезмерно самоуправным и сильным, и он общался исключительно с Пером и Кларенсом. Со мной он обращался так, что в конце концов я начинала плакать. Илберт говорил, что во время записи я должна перепевать песню снова и снова, а Пер и Кларенс не замечали того, что происходило. Того, что он меня ломал. Что бы я ни делала, все это никуда не годилось. Вместо того, чтобы ощущать уверенность и радость от пения, я растеряла всю веру в себя.

И так, это были Пер, Кларенс и Майкл Илберт, три мужчины, и я. Я все сильнее ощущала себя лишней. Все решали мужчины, а мое мнение никого не интересовало. У меня начал пропадать интерес. Все заканчивалось тем, что я просто оттуда уходила.

Когда мы записывали ”Room Service”, альбом, который вышел в 2001 году, мне в действительности все это было не особенно интересно. К примеру, я помню, как однажды мне предстояло записать вокал в песне ”Milk and Toast and Honey”. Я приехала в студию на такси и попросила таксиста подождать за дверью, пока я не закончу с пением, чтобы мне не пришлось пробыть в студии ни секундой дольше необходимого. Это многое говорит о той атмосфере, которая там царила.

Собственно, нельзя сказать, что с Roxette что-то было не так. Просто у нас были разные точки зрения. Мы были близки, но могли и сильно расходиться во мнениях и чувствовать необходимость время от времени побыть какое-то время порознь.

Помню, как я сильно разозлилась, когда мы записывали “Dressed for Success”. Пер и Кларенс ныли и долбили мне одно и то же, и скорее всего, именно это и вывело меня из себя. Я никак не могла взять в толк, чего они от меня хотели. Я заорала на них, чтобы они заткнулись, и, злая как черт, просто вошла в студию и записала песню с первого раза.

Все согласились, что получилось офигительно.

Мы с Пером создавали Roxette кирпичик по кирпичику, и еще нам было безумно весело в тот период. Разве можно такое забыть? Черт, как же нам было здорово вместе! Лучшее, что есть в Пере – это его чувство юмора.

Но в то время я чувствовала себя уставшей от всего на свете. Когда я перечитываю свои дневники, которые я вела в 2000-м или в 2001 году, то вижу, что один концерт за другим я оценивала как неудавшиеся. В 2000 году в Сиэтле я написала: ”Как долго у меня еще хватит сил этим заниматься?”

Казалось, что мы застопорились. Возможно, что уже тогда у меня начала появляться опухоль мозга. Я не хотела ничего, что было связано с Roxette.

Как раз перед тем, как я заболела, мы с Пером пришли к решению взять паузу с Roxette. Я предложила созвать встречу, Пер меня поддержал, так что в этом ничего такого не было, и это не означало разрыва. Казалось, что и Пер почувствовал облегчение. Нам нужно было на какое-то время разбежаться. Мы решили поучаствовать в Night of the Proms, а затем взять тайм-аут. Мероприятие Night of the Proms должно было стать своего рода финалом.

Но этого так и не произошло. Потому что я заболела.

### Юршхольм, январь 2015 года

ФОТОГРАФИИ ИЗ ПРОШЛОГО

НОГА, НОГА.

Как только мы встречаемся, мы начинаем говорить о ноге. Беспокойство, которое ощущает Мари перед предстоящим туром по Новой Зеландии и Австралии, снова и снова связано с ногой и то, как она подворачивается. Перед концертами в России помогали уколы ботокса. Повезет ли на этот раз?

Мари становится все тяжелее и тяжелее ходить. Она по-особенному переносит трудности своей жизни, смешивая печаль и восклицания «Черт возьми!». Сомнения и слезы. Несмотря ни на что, выдвинутый вперед подбородок и надежда, надежда….

Если бы только не эта нога, стопу сводит судорогой, и она подворачивается. Как было бы здорово отправиться в тур! Сейчас Мари передвигается с большим трудом. Медленно, и при этом ей приходится опираться на стену. Дома она точно знает, где что стоит, и поэтому там ей намного проще в любом отношении.

Сегодня мы будем отбирать фотографии. Мари и Мике как раз наводят порядок в комнате, которую они называют офисом. Там друг напротив друга стоят два письменных стола, а вокруг - книжные полки.

Стоя, я рассматриваю полки, на которых теснятся Rockbjörnar. Grammis. MTVAwards и прочие призовые статуэтки.

“Видишь, как много призов? У меня целый склад с золотыми дисками. Все здесь не помещаются, иначе ничего другого не возможно было бы увидеть. Естественно, что каждый раз, получая золотой диск, я очень радовалась, но иногда это было уже чересчур. Не знаю, сколько таких фотографий было сделано, на которых мы стоим и машем рукой рядом с директором какой-нибудь звукозаписывающей фирмы в какой-нибудь точке мира. Нам пришлось арендовать склад, чтобы все это где-то сложить”.

Мари, как бы защищаясь, машет рукой. Но затем вдруг поворачивается, и я вижу ее улыбку.

“Надеюсь, ты понимаешь, как я рада и как я горжусь этим? Ты должна это написать. Я счастлива и горжусь. Именно так”.

Когда мы достаем объемные коробки с фотографиями, имеющими отношение к Roxette, то зачастую глаз отмечает такие фото, на которых стоят радостные Мари и Пер, в руках у них золотой диск, а рядом — представители иностранных звукозаписывающих фирм с ужасно довольными лицами. Когда нужно сказать, где была снята та или иная фотография, Мари иногда колеблется. Может, в Германии. Или в Англии. Иногда она уверена, иногда не совсем.

И это легко понять.

Легко потеряться среди всех этих фотографий. Их так много. Коробка за коробкой, сценические фото, рекламные, фото со съемок видеоклипов. Наша цель — отобрать фотографии, которые войдут в книгу. Это одновременно и увлекательно, и весело.

“Ах, ты здесь такая красивая, Мари!”

“А здесь ты выглядишь супердерзко!"

“Какая классная куртка!”

“Какой прыжок!”

В ответ на мои восторженные возгласы, Мари улыбается. Фотография за фотографией. Она выглядит гордой, но в ее взгляде проскальзывает еще и большая печаль.

Она говорит, что вспоминает о промчавшемся прошлом с очень противоречивыми чувствами. Конечно же, с огромной радостью и гордостью. Но ведь и боль невозможно отбросить в сторону. Она там, близко, постоянно. Подумать, на что она когда-то была способна. Из артистки, которая двигалась по сцене из одного угла в другой, зажигая десятки тысяч кричащих фанатов, она стала той, которая не уверена, сможет ли она простоять в течение всего концерта.

“Знаешь, что, несмотря на все, придает мне силы?” спрашивает Мари. «Фанаты. Они всегда были на моей стороне. Они до сих пор со мной. Они уже обзавелись семьями, но они все равно приезжают. Они такие классные. Такие приветливые. Посмотри сюда”.

Мари подходит к письменному столу и показывает вставленный в рамку список фанатов, которые, когда она заболела, запустили молитвенную цепочку по всему миру.

Мари вытирает слезы и показывает еще кое-что. Русская матрешка в ее образе. Потом она достает альбом, который фанаты сделали из концертных фотографий, прислали ей.

“На протяжении многих лет я получаю столько подарков! И невероятное количество цветов, писем и открыток”.

И еще фанаты знают все, что связано с Мари и Roxette. Когда я задаю вопрос о щелочке между передними зубами, когда же именно она исчезла, Мари смущается, а затем спонтанно отвечает, что не помнит, но что я могу спросить об этом у фанатов. Они следят за этим лучше нее.

Самой ей кажется, что это произошло тысячу лет назад. Решение убрать эту щель она приняла давно, она решила избавиться от нее, когда будет возможность и время. И это случилось в один прекрасный день во времена Roxette.

“Эту щель нужно было убрать. Так было лучше. Многие пытались меня убедить оставить ее. Утверждали, что она была очаровательная, милая и придавала мне индивидуальности. Но я ее всегда ненавидела. Когда я была маленькой, меня из-за нее дразнили. В школе меня дразнили “Щелкой”. Было бы здорово от нее избавиться. Я не сомневалась ни секунды, кто бы что не говорил. Очаровательная и милая, ага, как бы не так. Какое счастье, что теперь у меня ее нет”.

Отбирать фотографии для книги — не такое уж простое занятие. Только не тогда, когда их так много. Многие из фото сделаны на съемках видеоклипов. На одной Мари сидит на кровати, а Йонас Окерлунд подвешивает сверху камеру.

“Йонас Окерлунд так много значит для меня и для Roxette. Он - режиссер большого количества наших видеоклипов. Эта фотография была сделана к видео на песню 'Wish I Could Fly"'. У него получился рассказ о чувстве, которое возникает, когда ты просыпаешься среди ночи. Как фантазии одного человека могут принять крайне странные и причудливые формы. Он придумал такие захватывающие картинки, чтобы добиться нужного ему ощущения. Я лежу в кровати на черной простыне и пою”.

Я рассказываю Мари об одной фанатке, которая недавно ко мне обратилась. Паула, так ее зовут, написала, что она в душе так рада тому, что Мари собирается рассказать о своей жизни с помощью книги, поскольку Мари всегда так защищала от посторонних свою личную жизнь и жизнь своей семьи.

Что она всегда была закрытой. Частично это связано с тем, что она никогда не любила интервью, так считает Мари. Она всегда чувствовала себя неуютно в таких ситуациях. Да и пресса иногда вела себя слишком жестко.

“Я была вынуждена”, говорит Мари. “Когда Roxette был на пике своей популярности, это могло и правду стать слишком много".

Особенно в общественных местах так важно ощущать свое право на приватность. Во время болезни, когда можно было почувствовать так, как будто за тобой следят и разглядывают, где бы ты не очутился. Как и в других случаях, к примеру, когда Юсефин едва исполнилось два месяца, и она подхватила респираторный вирус. Было довольно опасно для Мари и Мике, когда им приходилось оставаться с нею в больнице.

“Дверь в нашу палату была со стеклом, и, в конце концов, нам пришлось заклеить стекло скотчем. Так много людей таращилось на нас через это стекло. Потом вместо этого, один за другим, к нам начал стучаться медперсонал, просто для того, чтобы поглазеть на нас. Конечно же, ничего плохого они не хотели, но мы чувствовали себя полностью беззащитными, и, в конце концов, уже не знали, кто есть кто, и чего они собственно хотят».

Другая ситуация, когда можно ожидать, что у тебя будет возможность побыть наедине с самим собой, это в самолете. В том месте, где больше всего хочется погрузиться в свои мысли. Когда сидишь там и собираешься провести так еще много часов. И если бы интерес проявляли только пассажиры. Среди экипажа есть много фанатов Roxette, и Мари рассказывает, что очень часто, например, стюардессы, просят автографы.

“Сейчас уже нет такой истерии. Но были времена, когда мы чувствовали себя как в ловушке", рассказывает Мари.

“И еще я, прежде всего, так безумно благодарна фанатам. Они так много для меня значат. Они так преисполнены любви, такие дружелюбные и всегда готовы поддержать”.

Я помогаю Мари поднять еще два больших ящика, заполненных фотографиями. Мы начинаем их разглядывать одну за одной. Здесь большинство фотографий со времен Roxette. Нахожу интересную фотографию. Некто лежит вытянувшись на полу и одет в Рональда МакДональда. А наверху стоят мужчины, выглядящие как директора звукозаписывающих фирм. Мари и Пер – и Тина Тёрнер!

Мари рассказывает, что это была рекламная компания, в ходе которой McDonald's представлял там Roxette. В ней также участвовали Тина Тёрнер и Элтон Джон. Это были времена, когда только началось скачивание музыки, и нужно было популяризировать CD-диски. Давалась возможность купить музыкальный диск с музыкой Roxette и других принимавших в этой благотворительной акции участие исполнителей по сниженной стоимости.

“Одной из удивительных вещей, которые происходили, когда Roxette стал известен по всему миру”, продолжает Мари, “было то, что ты внезапно можешь встретиться с другими мировыми знаменитостями. Что ты и сам являешься одним из этой компании. Иногда это даже доходит до тебя с трудом. Иной раз так и хочется ущипнуть себя за руку. Такой типичный случай был, когда Тина Тёрнер пригласила нас к себе домой на обед, в связи с акцией McDonald's".

“У нее был фантастический дом, и мы очень весело провели вечер. Она тоже поняла, что я из Roxette. Помахала мне рукой и сказала: «Иди сюда, Roxette, посидим вместе». На Пера она совсем не обращала внимания. Это - женщина, про которую известно, что у нее была непростая жизнь. Ей действительно досталось. Еще помню, что мы говорили о тренинге, и каким-то образом речь зашла о Мике Джаггере. Она что-то проворчала о том, что каким бы он ни был ходоком, он все равно не может убежать сам от себя"

Мик Джаггер вообще является тем артистом, встреча в жизни с которым произвела наибольшее впечатление на Мари.

“Мы сидим в ресторане “Шёмагазинет” в Гетеборге, мы с Мике и еще одна пара пришли сюда пообедать. Вдруг я чувствую, что кто-то легонько стучит мне по спине, и когда я оборачиваюсь, передо мной стоит Мик Джаггер, и говорит, что он просто подошел поздороваться. Томас Юханссон сидит за дальним столиком и, улыбаясь, машет мне рукой. Я понимаю, что автор идеи – он. Я не очень хорошо помню, что я говорила, мы больше здоровались. Я сказала, что я увижу их вечером, и он ответил: “Не забудьте зонт”.

Над Гётеборгом шел проливной дождь.

“Я чуть не умерла. Я радовалась как ребенок. Один из моих кумиров, на которых я выросла!"

Большой кумир, но Мари запомнила еще кое-что.

"Он такой небольшой ростом! Они всегда такие маленькие, эти великие звезды!"

Другой раз, рассказывает Мари, наша семья отдыхала в Таиланде. И в том же отеле, где они остановились, проживал и Рон Вуд.

"И вот он подходит и здоровается! Он меня узнал! Он, участник Rolling Stones, он считал меня известной артисткой, которая ему нравилась. Я чуть не упала в обморок. Это было круто и чудесно одновременно".

Среди фотографий, запечатлевших встречи с другими великими артистами, мы отбираем прежде всего фото с Тиной Тёрнер, а также фото Мари с Bee Gees и фото с Элтоном Джоном.

Последнего Мари встретила на одном из мероприятий, когда тот был в Стокгольме на вручении ему награды Polarpriset.

"Пресса хотела сделать нашу совместную с ним фотографию. Он был очень приятным, но я не помню, чтобы мы говорили с ним о чем–то особенном".

"Когда Roxette был на пике популярности, мы то и дело наталкивались на ту или иную знаменитость. Но иногда мы физически не могли поздороваться со всеми людьми. Это было уже слишком. Чувствовалась такая усталость, и мы уже не знали, что говорить”.

Это становилось все более формальным и неестественным, считает Мари. Пожимаешь руку и обмениваешься любезностями. И лихорадочно придумываешь что-нибудь искрометное, чтобы сказать, как тебе нравится музыка собеседника, или что какая-то песня имеет для тебя какой-то особенный смысл.

Мари вспоминает, к примеру, один из их с Мике первых совместно проведенных вне дома вечеров после рождения Юсефин. У них был запланирован приватный вечер в городе, а с Юсефин сидела мама Мике Берит.

"Для нас это было роскошью, просто побыть вместе в городе, только мы одни. Как для любых родителей, у которых есть маленькие дети".

Они пошли в кино, поужинали в ресторане Café Opera и решили пойти в бар Cadierbaren в Grand Hotel выпить по бокалу пива перед тем, как отправиться обратно домой. И тут через огромную стеклянную дверь они замечают Томаса Юханссона, сидящего не с кем иным, как с самим Элтоном Джоном.

"Но тогда уже не выдержала я", говорит Мари. "Так бывает. Хочется побыть в своем собственном личном пространстве. Не могу стоять там и любезничать. Как бы круто это не было, встретить такого великого и фантастического артиста".

Мы снова копаемся в коробках с фотографиями. Решаем, что мы отберем из них самые интересные и со временем выберем лучшие.

К концу дня у нас набирается целая куча.

### “Я как будто выгорела”

РАССКАЗ МАРИ О БОЛЕЗНИ

НЕУЖЕЛИ ДО ТОГО ДНЯ, когда я упала в ванной комнате, я абсолютно никак не ощущала опухоль?

Такой вопрос задают многие. Я и сама размышляла над этим.

Я помню, что я чувствовала депрессию, и что я сама себя узнавала с трудом. Что у меня не было сил, и что я разучилась радоваться жизни. Мы все время находились где-то вне дома и очень много выступали с концертами. А мне хотелось лишь быть дома с детьми. Нечто отягощало меня, было ощущение, что что-то не так, но я не могла понять, что это было. Помню, я читала книгу Уве Викстрёма "Långsamhetens lov", и речь в ней шла как раз о том, как хорошо остановиться и почувствовать покой и серьезность жизни, вместо того, чтобы мчаться дальше и принуждать себя к тому, чтобы все время быть эффективным.

Мне безумно хотелось иметь возможность снизить темп. Я ощущала эту потребность около года.

В то же время, мы так много и интенсивно работали, что было сложно даже ощущать какие-то вещи. Мы обсуждали возможность «заморозить» Roxette. И в конце концов, решили взять паузу.

Еще до того, как я заболела, Мике также несколько раз замечал, что когда мы разговаривали, то я допускала странные грамматические ошибки. Что я успевала забыть, когда мы возвращались к чему-то, что было сказано пять минут назад.

То, что это было симптомом, понимаешь только спустя какое-то время.

Тогда я думала, что я просто испытывала стресс, и что я близка к выгоранию. У меня началась депрессия. Иногда мне кажется, что это стало толчком к моей болезни. За два года до болезни я уже чувствовала себя неважно. Меня что-то беспокоило, но я не понимала, что.

Мы носились туда-сюда до такой степени, что у меня перед глазами был туман. Скорее всего, именно стресс, в состоянии которого я жила, и стал толчком для того, что опухоль начала расти.

Почему именно я?

Это тот вопрос, который всех мучит. Мике на днях сказал, что он помнит одно утро, когда он зашел на кухню, где я сидела в халате и плакала. Его мама Берит тоже была там. Я плакала и говорила: "Почему именно я?"

Но вдруг я передумала и вместо этого сказала: "А почему и не я?"

Любой человек может заболеть опухолью мозга, почему же этого не могло случиться со мной? У меня же все складывалось так фантастически хорошо, чудесная семья, фантастическая карьера, меня знают во всем мире и я заработала кучу денег.

Почему же этого не могло случиться со мной?

Было такое ощущение, как будто я всегда знала, что что-то подобное могло случиться, как что-то вроде штрафа за то, что у меня все хорошо, вот так.

Для нас с Мике было нелегко находиться рядом друг с другом во время моей болезни, когда по многим причинам нам было сложно говорить друг с другом. Но музыка всегда оставалась средством коммуникации. С ее помощью мы могли приблизиться друг к другу, как бы плохо все ни было в остальном.

Периодами мы с Мике только и делали, что говорили о болезни. Затем наступало время, когда мы уже физически не могли вообще больше об этом говорить. Лучшее, что мы могли тогда делать, это работать, просто на какое-то время отвлечься от этого.

Мы действительно испробовали почти все, чтобы сохранить свет и надежду. Чтобы не быть предвзятыми по отношению к альтернативным методам лечения, а чтобы рассматривать и пробовать и их тоже.

Где-то в 2002 году мы открыли для себя метод лечения, именующийся рейки. Одна фантастическая женщина, которую мы знаем, пришла к нам домой и прикладывала руки к разным частям тела с целью передачи энергии космоса. После этого ты чувствуешь себя намного более расслабленным и более сконцентрированным.

Анки, так ее зовут, была знакома с одним медиумом. Он был очень специфическим человеком. Когда он появился у нас дома, он начал с того, что осушил стакан ликера Jägermeister и поставил какой-то диск, чтобы ввести себя в транс.

Затем он сменил диск и осушил еще один стакан Jägermeister. После этого он начал говорить совсем другим голосом, как говорили в старину, на старо-шведском языке. Он превратился в ангела Иоанна. Мы сидели с открытыми ртами. Он говорил о нашей жизни так, как будто у нас было будущее.

Все это происходило тогда, когда мы не верили, что оно у нас есть. Когда все казалось мраком, в какую сторону мы бы не смотрели. А мы просто жаждали увидеть свет.

После этой встречи у нас была эйфория. Мы снова обрели веру в то, что все еще может уладиться. Веру в то, что у меня может быть шанс пережить все это.

Медиум увидел нас в каком-то монастыре, а наш дом в Испании выглядит как монастырь. Он говорил о каком-то сердце, и мы долго размышляли, что бы это могло быть. Довольно быстро мы поняли. Мы привыкли называть наш дом «El Corazon”, а по-испански это означает «сердце». Наверное, это он и имел в виду.

Когда он вышел из транса, он был настолько пьян, что просто вывалился из нашей мансарды, где проходила наша встреча. Собственно, мы и не знаем, что это был за персонаж. Возможно, мы сами себя обманывали. Но это дало нам надежду. Пытаешься найти надежду в чем угодно. И вообще, какая разница, что это было? Главное, что это придало нам уверенности и показало свет в том нескончаемом мраке, который нас окружал.

В августе 2003 года было решено провести мне третью операцию с целью убрать попавшие под воздействие облучения и поврежденные участки мозга. Специалисты также хотели посмотреть, не осталось ли там живых раковых клеток. Именно после этой операции я и получила самые серьезные повреждения, с которыми я борюсь по сей день.

После операции у меня развилась некая форма афазии. Я все время знала, что я хочу сказать, но у меня не получалось это выговорить. Я могла напевать, это было большим утешением. Петь без слов.

Но слова просто взяли и исчезли. Это был такой ужас. Можешь себе представить?

В течение двух лет я едва могла говорить. Долгое время мы с Мике не имели возможности разговаривать вообще. Я не могла читать, и у меня исчезла кратковременная память. Все, что я могла делать раньше, все это ушло. Не иметь своего языка общения, это сущий ад. Говорить, писать или надлежащим способом выражаться.

По сравнению с тем, к чему я привыкла, моя жизнь круто изменилась. Я просыпалась и шла в душ. Затем направлялась в рабочий кабинет и садилась за компьютер. Но воспользоваться им я не могла.

У меня была апатия, большую часть дня я просто сидела. Смотрела в окно. Или просто перед собой. Спустя несколько часов я ела и шла укладываться спать. И так продолжалось несколько лет. Полная депрессия. Пустота. Одиночество.

Слаба Богу, есть дети, потому что временами мне приходилось приходить в себя и собираться с силами.

Иногда Мике был довольно строг со мной, и полагал, что я должна стараться все делать сама. Когда мне нужно было подобрать слово или объяснить, что же я собственно имела в виду, он мне не помогал. Другие пытались прийти на помощь, но Мике считал, что я быстрее научусь, если буду стараться объясниться самостоятельно. Собственно, так оно и есть, даже если иногда это давалось крайне трудно.

Когда я говорю с тобой, ты, наверное, понимаешь, о чем я. Мы говорим, говорим, и вдруг внезапный ступор. Имена, даты, что угодно. Внезапно это вылетает из головы. И может вернуться, когда отступает стресс. Но разговор уже прерван.

Теперь, слава Богу, я снова могу говорить. Все лучше и лучше. Я так радуюсь каждому новому слову, слову, которое я не произносила много лет. Это самое лучшее, что может быть. Но мне кажется, что некоторые слова ушли от меня навсегда.

Для альбома "Nu!", который мы записали с Мике, и который вышел в этом году, я написала одну песню, она называется "Sista sommarens vals". Но у меня ощущение, что это заняло сотню лет!

По большей части, как я уже говорила, все становится лучше, но некоторые вещи до сих пор даются мне с трудом. Как с обозначением времени. С этим у меня по-прежнему проблема. Я знаю, сколько время, но я не могу это сказать. Я могу перепутать «без двадцати» и «двадцать минут такого-то». Но зачастую я все равно знаю, что не смогу сказать это правильно. Для названий месяцев мне приходится делать из них тираду: январь, февраль — а сейчас март!

Теперь я не могу читать книги или газеты. Не могу читать субтитры к фильмам и не могу работать на компьютере. Раньше я обожала читать книги. У меня всегда была какая-нибудь книга, которую я читала. Мне этого очень не хватает. Я немного смотрю телевизор. В основном, прогноз погоды. Это мне всегда хочется знать. Ну и, само собой, не только это.

Самое главное, чтобы все происходило размеренно.

Я могу написать за раз несколько слов. У меня есть записная книга, в которой я тщательно записываю все, что мне нужно знать. Но одновременно не должно происходить много всего. Иначе наступает ступор.

Мне всегда легче всего было с детьми. Они так быстро научились, что я могу и чего не могу. Иногда мне приходится повторять что-то, чтобы быть уверенной, что я этого не забуду. Иногда я могу что-то написать, но не могу после этого прочесть. Если у меня стресс, то я пишу слишком быстро и потом не могу прочесть написанное.

Сейчас я научилась писать медленно и отчетливо. Но все равно делаю много ошибок, так как я больше не могу нормально произносить по слогам.

У меня дефект зрения еще с той самой первой операции, которую я так ненавижу. Одним глазом я вижу лишь тоненькую полоску света. К примеру, чтобы видеть, где ты сейчас, мне пришлось повернуть голову вправо. У себя дома я знаю все от и до, так что это не представляет проблемы.

Ну, а если я, к примеру, нахожусь в аэропорту! Там я вообще не справляюсь. Если у меня стресс, то я забываю, что нужно посмотреть вправо и ударяюсь головой. Если людей много, то мне приходится идти с кем-то.

В Эрстагордской клинике мне предложили программу по реабилитации. Они помогли Нельсону Манделе и сделали это в полной тайне, так что нам эта клиника показалась надежной и заслуживающей уважения, чтобы туда обратиться. Каждый вечер воскресенья Мике отвозил меня туда, и я жила там неделями. Я заставила их повесить шторы, там все выглядело так скучно.

Моя ментальная реабилитация состояла в том, чтобы сидеть за компьютером и показывать на зеленый шар, хотя под ним было написано «черный шар». Некоторым образом, я должна была научиться отделять слова от картинок, но у меня не получалось сформулировать это разумно. Чем больше проходило времени, тем хуже я себя чувствовала. И тем больше во мне росло чувство собственного достоинства. Мне казалось, что мой случай — безнадежный, что я буду вечным пациентом.

Спустя девять лет с того времени, как я заболела, у меня начала сдавать нога. Стопа подворачивается, а это приводит к проблемам с равновесием. Сегодня самым моим большим горем является потеря подвижности тем образом, как это произошло. Я действительно сильно от этого страдаю, и я очень боюсь, как бы не стало хуже. И сама нога тоже сильно ослабла. Мне трудно ходить и я все время боюсь упасть.

Если бы ты знала, сколько раз я падала!

На прогулках меня сопровождает мой тренер. Только если я за кого-то держусь, я могу нормально ходить. Я так люблю быть на воздухе, гулять! Мою больную ногу необходимо все время нагружать, иначе будет хуже. Здесь дома у нас в подвале есть беговая дорожка, по которой я стараюсь ходить, чтобы разрабатывать ногу.

Раньше у меня были планы начать что-то вроде программы по реабилитации с другими людьми, имеющими схожие проблемы. Мы поехали туда и посмотрели, но после этого мне расхотелось. Там были лишь старые люди. Для меня там было бы слишком уныло.

До того, как я заболела, я была очень подвижным человеком. Я танцевала и прыгала по всей сцене. Посещала тренировки по боксу и занималась бегом. Обожала плавать. Это я могу делать до сих пор, в Испании дома в бассейне. Но здесь в Швеции люди сразу начали бы глазеть на меня, а я так не могу.

Я являюсь честолюбивым и жизнерадостным человеком, душа которого заключена в немощное тело. Это ужасно печально. Но это и трудно, поскольку как только я выхожу куда-то, я чувствую, что на меня смотрят.

Как она себя чувствует? Как она теперь выглядит?

С ногой и со стопой — это реальная проблема. И, в отличие от прочих симптомов, стало только хуже. Ты как будто со связанными за спиной руками. Падаешь, снова встаешь, опять падаешь. Ах, и еще эта зависимость от других людей, как же я это ненавижу.

В самые трудные годы Мике едва мог оставить меня одну. У меня была парочка друзей. Пэр Ларссон, о котором я рассказывала раньше. Кларенс Офверман и его гражданская жена Марика Эрландссон, как и Оса Гессле, они были и остаются важными для меня людьми. Особенно Пэр (прим.: имеется в виду Пэр Ларссон), даже если я все время просто сидела и плакала. Он начинал медбратом, а сейчас стал начальником службы экстренной помощи в клинике Södersjukhuset, так что он знает и понимает, что к чему. Пэр отличается огромным терпением, при этом ему всегда удавалось рассмешить меня, в любой ситуации. Даже тогда, когда я была лысой и носила кепки.

Больше всего мне бы хотелось спрятаться от людей. Но это был вопрос выживания. Если бы я не выходила на улицу и не встречалась с людьми, я бы умерла в четырех стенах.

Мама Мике Берит была и остается просто бесподобной. Она нам так много помогала. Она готовила еду, она утешала меня и помогала разобраться с моими лекарствами. Она просто фантастическим образом заботилась о детях. Дети просто обожают свою бабушку.

Без нее мы бы не справились.

Меня очень напрягает, когда люди пытаются говорить со мной «через голову». У них не хватает терпения, чтобы разговаривать со мною напрямую, а начинают говорить обо мне, как будто меня нет. Как если бы я была ребенком или неразумной.

В таких случаях, я огорчаюсь и начинаю чувствовать себя уязвленной и отодвинутой в сторону.

Если несколько человек говорят одновременно, то у меня в голове начинается путаница. Я так не могу. Мне приходится просить, чтобы одновременно говорил только один.

В течение прошедших лет я молчала. Ушла в себя. Был период, когда я молчала в семье. Мике и дети смеялись над вещами, смысл которых я не успевала ухватить. Они жили в своем мире, со своими компьютерами и т.п. Они говорили о вещах, которые я не понимала.

Я чувствовала себя чужой. Но, в то же время, я не хочу, чтобы на меня сильно обращали внимание. У всех должна быть своя жизнь без постоянных угрызений совести.

Но молчать — это не всегда плохо. В молчании есть нечто, что я люблю. Сегодня я завишу от тишины и покоя совсем по- иному. Конечно, это очень печально. Эта печаль, которая всегда ходит рядом, которая всегда здесь. Но в этом состоянии я нахожусь не всегда. Иногда я о ней забываю и радуюсь жизни, как это было раньше. Мы часто всей семьей веселимся. Я обязательно должна об этом сказать. Мы много смеемся. А смех придает сил. Одновременно с этим, мне становится очень хорошо. Фантастическая семья, фантастическая работа, фантастический дом. Когда я об этом думаю, то сама себе приказываю, не сидеть и не хныкать.

### Стокгольм, декабрь 2014 года

РАЗГЛЯДЫВАЯ СЦЕНИЧЕСКИЕ КОСТЮМЫ

“НО, МАРИ!”

Я не могу удержаться от восклицания. В большой комнате хранятся сценические костюмы Мари. Позвольте мне сказать: это не просто одежда. Это не просто обычные костюмы.

Мы будто находимся в музее образов и поп-истории. Одна кожаная куртка за другой.

"Взгляни на эти брюки. Видишь, тут по всем брюкам есть маленькие зеркала. Эти брюки от Гуччи, и они стоили 50 000 крон 20 лет назад. Столь дорогого у меня ничего не было. Такие брюки есть только у меня и Мадонны. Я надевала их в Лондоне, в Гайд парке. Там присутствовал принц Чарльз, и мы потом встретились с ним. Он был ужасно чопорным".

Мари показывает мне брюки, и мы рассматриваем это произведение искусства. Я также видела их на фотографиях, где Мари в них выступала.

"Я люблю блестящую одежду, которая начинает играть на сцене. Которая выделяется. Думаю, что это то, что нужно для концерта. Длинные кожаные куртки. Короткие кожаные куртки. Сплошное удовольствие".

Мари исчезает среди одежды и затем откуда-то появляется.

"Это куртка матадора. Она настоящая, такие надевают на корриду. Мы были такими известными в Испании, и я очень хотела выступать в таком на сцене. Это желание было глубоко внутри. Женских курток матадора, их просто не было! Но, наконец я получила ее, и мы немного перешили ее. Она выглядела очень круто".

Костюмы висят в длинный ряд. И сверху, и снизу. Фотограф делает снимки, чтобы внести их в каталог. Мари не знает, что сделать с ними. Иногда она думает, что нужно устроить выставку. Или распродать их на аукционе.

Мари берет и надевает кожаный пиджак от Хельмута Ланга, но он выглядит на ней достаточно свободно.

"Это грустно, но я похудела с тех пор, как заболела. Почти все стало велико".

В гардеробе висит платье оттенка липового цвета с желтым с большими зеркальными пайетками, в котором Мари была во время съемок клипа на песню “Anyone”. Его купил перед съемками в магазине Прада в Лондоне режиссер клипа Йонас Окерлунд. Он очень много думал о цвете и решил, что этот очень подойдет Мари. Видео снимали в Португалии, и оно начиналось с того, что Мари в этом платье увозят в скорой, видимо, без сознания. Затем вы видите ее меланхоличную прогулку, и в конце она уходит в море в этом платье. Затем она снова в скорой и находится без сознания. Но вдруг открывает глаза и смотрит в камеру.

Идея Йонаса Окерлунда состояла в том, чтобы Мари вошла в море и не вернулась.

"Йонас Окерлунд хотел накрыть меня тканью в скорой. Но я считала, что это было бы страшно. Было бы ужасно играть мертвую. Я не хотела этого. Но я помню, как было холодно, когда я в платье вошла в воду".

Я немного изменила костюм. И еще нашла другую одежду, в которой чувствую себя хорошо снова.

Здесь находится блестящий и очень тонкий, но фантастический костюм, в котором несколько ярких мерцающих цветов на черном фоне. Его она использовала в более раннем клипе “The Big L”.

В нем у нее на ногах черные грубоватые ботинки, и Мари выглядит, как ошеломительная цирковая принцесса в стиле панк. Она поворачивается с длинной плеткой, а в клетке сидят какие-то полуголые парни и выглядят напуганными и в то же время восторженными.

"Этот клип – один из моих любимых", - говорит Мари. "Его создал шведский режиссер. Его зовут Андерс Скоог. Йонас Окерлунд и Феликс Хернгрен были ассистентами, Мике Янссон снимал, а Маттиас Эдвалл фотографировал. Я чувствовала себя такой уверенной в этом видео. И не в последнюю очередь из-за костюма".

Один за другим престижные и супердорогие дизайнерские костюмы сменятся передо мной.

"О, она здесь!"

Мари показывает длинную серебристую куртку с капюшоном, покрытую сверкающими блестками.

"Это, наверное, моя лучшая куртка. Она так красиво переливалась на сцене, ты не поверишь даже. Страшно дорогая, но я была уверена, что она должна у меня быть. Я не думала долго. Мне хотелось всего. Представь себе, я была из бедной семьи в деревне в Сконе. Это был такой реванш!"

"Время, когда я была не в состоянии купить себе вещи, оказало влияние на меня", - продолжает Мари. "Оно оставило свой след, как голод, который никогда не забывается. Это было прекрасное чувство реванша, когда я, в конце концов, смогла купить именно то, что хотела. Например, мне никогда не нравилось одалживать одежду для разных событий. Я всегда хотела обладать тем, что на мне. Мой мир грез стал настоящим, я могла позволить себе реальную вещь".

Некоторое время мы подсчитываем количество курток и делаем вывод: реванш был грандиозным.

"Это было так весело. Так нереально. Я помню, однажды мы с Мике были в Милане в магазине Армани. Это было лет 25 назад. Я померила два пальто, одно стоило 25 000 крон, другое 27 000. Было трудно выбрать одно из них. Оба были великолепны. Продавец ждал, что я куплю более дорогое из них".

Мари смеется при воспоминании.

"Ой, я куплю оба, - сказала я. Вы должны были видеть лица людей в магазине! Весь визит занял минуты три. Так здорово! Это стало как бы принуждением к тому, чтобы потратить очень много на одежду. Спустить целое состояние на одежду. Я использовала ее один раз в каком-то видео или интервью, и потом просто повесила здесь".

Сожалела ли она об этом потом?

"Нет. Я чувствовала, что это наоборот помогло мне справиться с какой-то старой печалью. Это было приятно".

Одежда стала тем, что ей действительно нравилось.

"Здесь дома я больше всего покупаю в торговом центре NK и магазине на Биргер Ярлсгатан. Там и здесь. Мы с Мике также ездим в Лондон за покупками примерно раз в год".

Многие из тех брендов, которые есть среди одежды Мари, я чаще всего встречала на фотографиях. Остальные могут встречаться в магазинах, куда я никогда не хожу, т.к. в этом нет смысла.

"Мои любимые бренды – это Дольче & Габбана, Прада и Гуччи. Но Прада в последнее время стал немного скучным, мне кажется. Мне не нравится, когда одежда слишком многоцветная. Желательный цвет - это белый, серый или черный. И украшение, которое ярко смотрится на этом фоне”.

Например, как в клипе “A Thing About You”. Мари и Пер строго одеты. Мари в белой рубашке, белом галстуке и черном жилете. Мари выглядит там безупречно, но это видео больно видеть по другой причине: оно было снято как раз перед тем, как она заболела.

Я сказала Мари, что только что разговаривала с Йонасом Окерлундом, и он вспоминал съемки, и сколько удовольствия там было – долгие ланчи, радость и захватывающие беседы, но ни один из них не знал, что произойдет вскоре.

"Я знаю, - говорит Мари. – Так и было. Я едва могу смотреть на те фотографии как раз из-за этого".

### Вуллонгонг в Австралии 23 февраля 2015 года

ВАЖНОЕ РЕШЕНИЕ

В КОНЦЕ января 2015 года Мари с Мике улетают в Сингапур. Там они должны отдохнуть и перейти на новый часовой пояс перед концертами в Новой Зеландии и Австралии. Тур стартует в Вектор Арене в Окленде. Дальше предстоят концерты в Брисбене, Перте, Аделаиде, Мельбурне, Долине Ярра и, в конце, несколько концертов в Сиднее и недалеко от него. 4 грузовика грузоподъемностью 7,5 тонн техники обогнут континент. 9 шведов и 7 австралийцев вместе в так называемой "команде".

Я еду в Сидней, чтобы присутствовать там и увидеть своими глазами Мари в роли, о которой мы только говорили на кухне в Юршхольме. О встречах с аудиторией на больших аренах, которые она описывала так много раз. Шведское турне было немного другим, более спокойным и ностальгическим в разных концертных залах по всей стране. Сейчас должно быть более крутое и большое шоу. И, возможно, еще более ностальгическое. Roxette будут играть свои песни, но пока не будет ничего из нового альбома, который выходит следующей осенью или зимой.

Сегодня мы выезжаем в Вуллонгонг. Так называется девятый по величине город с 300 000 жителей. Он расположен, как почти все австралийские города, на побережье. Большие части этого огромного континента считаются непригодными для проживания, во всей стране жителей примерно как в половине Италии.

В Сиднее Мари, Мике и Оскар поселились в шикарном отеле The Langham. Там же разместились Пер, Оса и Габриэль, а остальная часть группы, команда и я поселились в отеле Four Seasons недалеко, в четверти часа ходьбы.

У отеля The Langham открывается фантастический вид на побережье Сиднея. Снаружи припаркован черный автомобиль, в котором ожидает водитель, чтобы отвезти Мари, Мике, Оскара, менеджера тура Боссе Йохансона и меня в Вуллонгонг.

Новое важное решение было принято перед началом этого тура. Оно висело в воздухе в последние недели зимы. Мари сейчас сидит на сцене.

Менеджер тура Боссе "Боджо" Йоханссон помогает ей выйти на сцену, пока еще нет освещения, и затем она сидит весь концерт.

Пока мы едем, Мари говорит, что она теперь испытывает чрезвычайное облегчение. Теперь нет страха упасть. Нет необходимости думать о балансе и о движении ног, чтобы его не терять. Все это приводило к большому беспокойству. Теперь она может забыть о нем. Сконцентрироваться на том, что она делает лучше всего - на пении. После принятия этого решения настроение отличное, Мари не принимает это настолько серьезно, как может показаться.

"Я думаю, в этом вовсе не целый мир", - говорит она. "Становишься старше, это происходит со всеми рано или поздно. Даже с артистом. Не нужно впадать в отчаяние только из-за своих недугов. Не так много артистов моего возраста, у которых так много энергии, чтобы прыгать. Сейчас я сижу, и все в порядке".

Я напоминаю Мари, что как-то Пер Гессле сказал, что у Боно из U2 тоже проблемы с ногой, и он тоже сидит, и в любом случае не прыгает по сцене, как раньше.

Поездка до Вуллонгонга занимает два часа. Проезжая, в окно мы видим аккуратные дома с садами. Лужайки перед домами выглядят ухоженными, как поля для гольфа. Окрестности Сиднея производят очень сильное впечатление.

"Решение выступать сидя принесло большое облегчение, - говорит Мари, - но есть еще одна вещь, которой мне не хватает на сцене: это стильная обувь". Теперь она всегда в удобных кроссовках, в которых легко двигаться. Еще она старается ходить босиком при каждой возможности.

"Я выступала босиком во время тура по Швеции. Но больше не хочу, там часто бывает грязно, и мне было очень неприятно".

"Раньше обувь была моей страстью", - говорит она.

"Я очень люблю высокие каблуки. Я так мечтала, что буду на них ходить, когда вырасту. Позже, уже после успеха с Roxette, я начала скупать всю обувь, которую хотела. Представляешь, сколько это всё стоило? Я тогда получила всё то, что не могла позволить себе раньше. Дома у меня осталась потрясающе стильная обувь. Но я уже не понимаю, как я могла в них ходить. Я люблю шикарную обувь. На сцене у меня были не очень высокие каблуки, когда я бегала как сумасшедшая. Ну да ладно, это уже в прошлом".

Мари, Мике и Оскар в хорошем настроении и шутят. Концерт на фестивале в Долине Ярра они описывают как настоящее волшебство. Тропический мягкий вечер.

Roxette возобновили свои туры в 2010 году, и тогда не только Мари почувствовала, что жизнь повернулась к лучшему. Также и другие члены семьи поняли, что всё возвращается на свои круги. Роль певицы снова стала обычной. Гастролировать таким способом – это естественно для нее. И еще намного веселее.

Это был поворотный момент, - рассказывает Мари, как и много раз до этого. Пер предложил ей присоединиться. Это лучшая реабилитация, которая только может быть. Делать лучшее из того, что ты можешь делать.

Мике помнит еще один момент, когда он понял, что всё повернулось к лучшему. Когда Мари болела, она была тихая и покорная в своих страданиях. Способность самоутверждаться исчезла во время болезни.

"И я точно помню момент, когда я заметил перемену. Это было несколько лет назад. Я покритиковал её за что-то, но это не было воспринято, как обычно. Я уже не помню, из-за чего всё это случилось. Но вдруг она зашипела и назвала меня чёртовым идиотом. Я был так рад, я снова узнал мою жену!"

Вдруг через окно автомобиля мы видим Тихий океан. Огромные пенящиеся волны и сверкающее в них солнце.

"Вот мы и приехали!"

Наш черный автомобиль затормозил у арены. Двое молодых ребят стоят у входа. При виде нас они начинают заметно волноваться, кричать и махать. Они ждут, пока Боссе помогает Мари выйти из авто.

"Помаши им," - говорит Боссе, и Мари машет фанатам, которые кричат "Мы любим тебя, Мари".

Внутри мы встречаем Осу Эльмгрен, которая с 2011 года является визажистом Мари и Пера. Она также следит, чтобы всё было в порядке за сценой. Она здесь уже с девяти утра. Распределила гримерки для Мари, Пера и остальной группы. Убедилась, что там всё в порядке. Сообщила кухне о том, что нужно приготовить.

Оса говорит, что организаторам очень легко иметь дело с Roxette. У них очень немногочисленные требования. "Это всё?" - обычно следует удивленный вопрос. Мари хочет, чтобы комната была тёплой, и чтобы не было сквозняка от кондиционера. Там должны быть красивые цветы, тёплая и уютная обстановка, тёплый имбирный напиток, и всё должно быть очень аккуратно.

Оса также приносит плюшевого медведя Фредрикссона. Он белого и светло-голубого цвета, это подарок от Лассе Бергхагена.

В комнате стоит лёгкий аромат ванили, это Оса всегда использует несколько ароматических свечей. Бывает, что концертные арены организуют на месте старых хоккейных площадок, от которых остается запах, и тогда необходимо убрать его, чтобы чувствовать себя хорошо.

Самое первое, что Мари делает по приезду в арену – это обед. Перед концертом всегда нужно поесть. "Бывает по-разному",- говорит Мари. Однажды вместо еды в арене она обедала в МакДоналдсе.

В Вуллонгонге она съела цыпленка с картофелем фри и, кажется, она очень довольна.

В гримёрке висит десяток разных костюмов, подобранных специально для этого тура. Мари воспользовалась помощью стилиста Лалле Йонсона, который приобрёл для неё чисто белую куртку, которую нашёл в магазине Zara в Сингапуре.

Только что Мике был в магазине Prada в Сиднее и сделал там фотографии одежды. Она рассматривает их и, кажется, очень уверенной в том, что ей нравится, а что нет.

"Мне может нравиться, может не нравиться. Я могу сомневаться, когда речь идёт о путешествиях, но когда об одежде – нет. Я точно знаю, что мне нравится".

Они решили, что Мике съездит снова в магазин, когда они вернутся в Сидней, и купит две рубашки, что ей понравились, черную и белую с блестящими побрякушками на воротниках.

Затем Мари показала на выбранный костюм. Сегодня это будут черные джинсы и мерцающий золотом полосатый пиджак.

"Я выбираю исключительно из своих ощущений. Сегодня я хочу надеть черную куртку, завтра белую".

Мари выглядит совершенно спокойно, без каких-то признаков беспокойства.

"Почему я должна нервничать? Я выступала всю свою сознательную жизнь. Я чувствую себя как дома".

Начинается процедура макияжа. Здесь Мари может расслабиться. Она любит сидеть в гримерной, и говорит, что это заслуга Осы. Не только потому, что она отличный визажист, но и просто потому, что они стали такими хорошими подругами, и Оса помогает ей расслабиться .

"Я полностью расслабляюсь".

"Несколько раз ты уснула во время макияжа, Мари", - добавила Оса и засмеялась.

"Да, но лучше всего - это хорошее настроение. Я могу сесть сюда уставшей или грустной, но когда я встаю – я снова чувствую себя на высоте".

Оса говорит, что это не должно быть слишком долгим между наложением макияжа и выходом Мари на сцену. Вся энергия, которая генерируется благодаря действию кремов, макияжа для глаз и блеска для губ, не должна испаряться из-за нетерпеливых вздохов и долгого ожидания.

"Я не считаю, что что-то не так с её настроением," - говорит Оса чуть позже. – "Она всегда позитивна и с высоким боевым духом. Её воля настолько сильная. Для меня она пример для подражания. Человек справляется с такими трудностями, тут есть к чему стремиться для меня. Если она не сдаётся, то как можем мы?"

"Однако, я думаю, она иногда бывает слишком самокритичной. После выступления она может беспокоиться по поводу того, что сделала что-то не так, хотя аудитория ликовала, и всё прошло удивительно хорошо".

Когда макияж сделан, Мари делает несколько кругов по коридорам с поддержкой Боссе Йохансона для того, чтобы размяться.

Оса и я идём с ними. Боссе выглядит отлично в роли телохранителя Мари. Он уже давно работает в турах с Мари. С тех пор, как начался старт её сольной карьеры. Вчера вечером Мари сказала мне, что она была раньше довольно дерзкой с ним. У неё был такой стиль. Она сожалеет, что вела себя так, потому что он милейший человек, который решает все проблемы. Он просто помогает во всем. Кроме этого, он также может делать массаж ног, который улучшает кровоснабжение.

"Он всегда говорит, что всё получится, мы всё решим".

Относительно новый член группы – Деа Нурберг. Она подпевает, танцует и помогает поднять настроение сцены.

"Нет, я не долго ее знаю, но мы так быстро стали подругами. Она очень доброжелательная и профессиональная", - говорит Мари.

Мари также узнала много нового о технике пения Деи. Раньше Мари не обращала внимания на бОльшую часть её техник, но несколько раз она всё же их выполнила, а затем техника распевания стала обычным для них обеих занятием.

"Деа действительно многое об этом знает. Теперь распевание стало важной церемонией для неё и меня. Кристоффер также распевается вместе с нами, и поэтому мы вместе поём несколько строк из песен "The Look" и "Spending my time", которые требуют различные вариации с тоном".

"Мы должны добиться именно того звучания, чтобы голос мог звучать сильно в течение всего вечера. Чем старше я становлюсь, тем важнее для меня добиться такого звучания. Просто с ума можно сойти, как я могла работать с голосом раньше. Просто безумие. Не думаю, что у меня было тогда время и энергия, чтобы распеваться до концерта".

В определенной степени возраст берёт свое, говорит Мари. Я больше не могу так запросто халтурить как раньше. Как и во всём остальном моём теле, голос тоже утратил свою эластичность.

"Возможно, я не смогу больше добиться высоких нот. Я решила петь более низким голосом. Но в некотором смысле, я считаю, что пою лучше, чем раньше. Голос стал более хрупким, и в нём есть теперь что-то новое и красивое".

Группа начинает собираться в коридоре, чтобы вскоре выйти на сцену. Они стали одной общей командой за последние годы. Ударник Пелле Альсинг и Кларенс Офверман на клавишных стояли практически у самых истоков группы. Басист Магнус Бёрьесон начал играть с Roxette в 2010 году, а Кристоффер Лундквист играет на гитаре с конца девяностых годов и становится всё более важным членом группы. В его студии, The Aerosol Grey Machine в Сконе, Пер Гессле записал свои сольные альбомы, и там также они заложили основу для последующих альбомов Roxette.

В общем, пока Мари рассказывала о группе, у всех у них вновь и вновь всплывали интересные истории обо всех и обо всём. "Мы так здорово проводим время. У всех прекрасное чувство юмора. И я постоянно смеюсь. Удивительно благоприятная атмосфера. "Участники группы кажутся такой мягкой и приятной стеной, к которой можно прислониться.

Группа поднимается вверх на сцену, и я вижу, как они исчезают в темноте. Оса следует за ними, чтобы в любой момент можно припудрить лицо и исправить макияж, и я спросила ее позже, что говорят в такой ситуации.

"Что-то, что может подбодрить", ответила она. Пелле Альсинг обычно сконцентрирован в своем собственном мире. Мари выходит первой, опираясь на Боссе.

Я выглянула из-за кулис в сторону аудитории. Внутри зала жарко и душно. В зале присутствует много пожилых людей. Вернее, людей одного с Мари и моего возраста, что нужно однажды себе признаться. Мы говорим иногда об этом, что мы - люди одного возраста. Не стоит отрицать, что годы просто так исчезли, и вы не заметили, как всё произошло. Но нужно признать, что всё осталось по-прежнему.

Я думаю об этом, когда выглянула в зал. Женщины с седыми густыми волосами и обнаженными руками захлопали в такт после звучания первых нот песни "Sleeping In My Car". Мужчины с бритыми головами и со скрещенными на пивных животах руками.

Но в зале также много молодёжи. Ведь группа Roxette выступает в течение тридцати лет, и за это время выросло новое поколение. Родители ставили своим детям песни Roxette, пока те взрослели. Теперь, возможно, в зале они все вместе, два поколения.

Мике и я стоим рядом с микшерным пультом и видим, как Мари становится мировым исполнителем, кем она и является. Она выглядит действительно намного увереннее, чем когда я увидела её в Хельсингборге и Стокгольме в её сольном туре. Теперь она сидит босиком на сцене и делает руками величественные жесты.

"Под конец концерта все в зале встанут", говорит Мике. Я сомневаюсь и окидываю своим взглядом мужика, сидящего крепко на своём стуле напротив меня и излучающего определенный вид скептицизма. Полагаю, что он пялится на более восторженную женщину, которая стоит и танцует рядом с ним. Она кружится в своём летнем платье, и в ее лице видны счастливые воспоминания, с которыми связана звучащая музыка.

Вставай-же.

Я смотрю на мужчину и думаю, что Roxette никогда не удастся поднять его со стула. Становится всё более ясно, что в зале много пришедших групп друзей. Рядом со мной танцует куча женщин под сумасшедшую "Dressed for Success", и в то же время все они заразительно смеются. Оса Гессле снимает на видео собравшихся в арене и улыбается им. Некоторые из роликов в конечном итоге будут размещены в блоге или на странице Roxette в социальной сети Facebook.

Всё больше и больше поднимается настроение в зале.

Публика в Вуллонгонге заметно раскрепостилась и вот уже запах пота стоит в теплом воздухе арены. Когда Кристоффер Лундквист исполняет а ля Джими Хендрикс австралийскую песню "Waltzing Matilda", настроение в зале поднимается до самой вершины.

После исполнения таких песен, как ”The Big L”, ”Crash! Boom! Bang!”, ”Fading Like a Flower” и в конце концов ”Joyride", группа на некоторое время покидает сцену. Зал просто грохочет, требуя группу выйти на бис.

"Этот парень никогда не встанет", говорю я Мику и указываю ему на вздутый вид со спины перед нами.

"Не, я тебе обещаю".

И когда начинает звучать последняя песня этого вечера - "The Look", выясняется, что Мике знает, о чем он говорит. Мужик встает и неожиданно начинает хлопать руками высоко над головой. Я даже заметила, как он начинает шевелить своими бедрами.

И вот я вижу, что никто в зале больше не сидит на месте.

### “Это чудо, что я выжила”

РАССКАЗ МАРИ О БОЛЕЗНИ

Я ЧАСТО РАЗМЫШЛЯЮ над тем, каким же чудом я выжила. Что я не умерла, как полагали очень многие.

С тех пор, как я заболела, с целью не пропустить возможное образование новых опухолей мне делали МРТ мозга один раз в квартал, Спустя три года эти обследования сократили до одного раза в шесть месяцев. Считалось, что самая критическая фаза заболевания пройдена. Это не означало выздоровления, но с каждым новым прожитым днем шансов на него становилось все больше.

В моей голове просматривалось какое-то затемнение, и мнения врачей на то, что это было, тоже были разными. Кое-кто считал, что это была новая опухоль, другой говорил, что это травма от облучения. Просто напросто врачи не были уверены в том, что они увидели. А картинка была одна и та же, из года в год.

Позднее тот врач-онколог, который занимался моим лечением, предложил провести более современное рентгеновское обследование и посмотреть еще раз. Либо решить, что это припухлость, которая образовалась вследствие травмы от облучения. Мое самочувствие само должно было показать, что это. А я чувствовала себя хорошо. К счастью, я покончила с кортизоном, а затемнение в мозгу в размерах не менялось.

В июне 2006 года мы решили, что с этого момента меня можно считать здоровой. Что я страдаю от последствий облучения, но что я больше не больна. Что то, что врачи видят в моем мозге, это припухлость, а не злокачественная опухоль.

Это стало огромным облегчением. Я так устала от всех обследований. Если бы это было ошибкой, то мы бы уже об этом знали.

Это был важный момент, когда мы твердо решили, что с этого времени я буду считать себя здоровой.

В то лето Мике рассказал мне, насколько близка я была к смерти. Мы говорили откровенно и честно обо всем. О чем мы тогда оба думали, а Мике рассказал, как он готовился к моему уходу из жизни. Я рассказала ему, о чем думала я, но о чем тогда не могла с ним поделиться. Мы снова смогли сблизиться. Быть честными друг с другом. Было трудно слышать ту самую правду, но одновременно и хорошо. Мы получили возможность начать вместе горевать о том, что произошло.

Оставить это позади себя.

Только с недавнего времени я могу заходить в Каролинский госпиталь без слез. Я ненавижу больницы. Это сидит очень глубоко во мне. Раньше, как только я заходила в здание, я начинала плакать. Воспоминания о шоке, горе, боли, все это возвращалось ко мне от одного только запаха. Сейчас эти воспоминания поблекли.

Что мне действительно помогло в моей реабилитации, так это когда Пер Гессле сказал, что он хочет, чтобы мы снова отправились в турне. Без сомнения, это стало самым лучшим для меня лекарством.

Я была безумно счастлива, что мы снова отправимся в дорогу, но еще я нервничала. Справлюсь ли я?

Все эти тексты песен, смогу ли я их вспомнить?

У Пера на сцене есть электронный суфлер, но ведь читать с него я не могу. Я должна наизусть знать весь репертуар, а с моими проблемами с памятью, это нелегко. Но Пер только шутил со мной по этому поводу и утверждал, что и раньше я плохо знала наизусть все тексты, Поэтому он и говорит, что если я вдруг забуду текст, то мне всего лишь нужно повернуть микрофон к публике. Они то знают все тексты песен. Мне очень помогал Оскар. У него бесконечное терпение. “Давай, мама, еще раз! У тебя получится!” Он оказывает мне невероятную поддержку. Именно он сидит и повторяет со мною тексты песен перед предстоящими гастролями Roxette.

Мы с Пером решили, что начнем с Night of the Proms. Как раз туда мы и собирались непосредственно перед тем, как я заболела. Пять песен, этого было вполне достаточно. Даже если теперешняя премьера должна была состояться в Антверпене перед 15-тысячной аудиторией. Мы собирались дать 53 концерта в Бельгии, Германии и Голландии.

Премьера была ужасной. Я подхватила грипп и потеряла голос. У этого были, в том числе, и психологические причины, тем не менее, я просто напросто не могла петь.

Мы были готовы сдаться. Уехать обратно домой. Но организатор проявил большую решительность. Нам пришлось запустить фонограмму, а мне - петь одновременно с ней. Мы использовали звуковые файлы с наших репетиций. Тогда я запела хорошо, что служило доказательством того, что причиной моих проблем с голосом на сцене был стресс. Еще я забывала текст и иногда сбивалась.

Ужас, это мало сказано, и это в самом начале.

Но тогда Пер предложил исполнить "It Must Have Been Love" в акустической версии. Только он и я. Сначала я не решалась, но Пер не унимался.

За полчаса до начала концерта я наконец сказала “да”, взяв с него обещание, что об этом больше никто не узнает. Я хотела иметь возможность вытащить себя из этой ситуации, если вдруг почувствую, что не справляюсь.

Уже после всего, Пер рассказал, что он сообщил об этом всей группе, настолько он был уверен, что я обязательно справлюсь. И я это сделала! Спустя пятнадцать минут я уже знала, что мы снова все будем петь вживую. Лед тронулся. Примерно через пять концертов все заработало в полную силу.

Я вернулась.

Это была фантастика, снова встретиться со всеми своими фанатами. Плакаты с надписью "Marie we love you". Вся любовь, которую они мне дают.

Когда Night of the Proms подошли к концу, мы отправились в мировой тур, который для Roxette стал гигантским триумфальным возвращением. В общей сложности 151 концерт в 49 странах.

И сейчас мы опять гастролируем.

В течение тех трудных лет у меня было ощущение, что я была вечным пациентом. Только им, и ни кем более. Но стоять на сцене, когда гаснет свет, и ты слышишь ликование публики. Можешь ли ты понять, как это чудесно? Что это за чувство?

Это самое чудесное, что может быть.

И сегодня это чувство остается таким же чудесным, как прежде, хотя немного по-другому. Сегодня я ощущаю триумф. От того, что я живу, от того, что я до сих пор существую, как артистка.

Сегодня для меня находиться на сцене – это еще круче, чем раньше.

Я не могу выразить, что означает для меня то, что Пер всегда в меня верил. Что он такой позитивный и способный ободрить. Он умеет привести меня в хорошее настроение, и тогда ты автоматически становишься сильной.

Пер Гессле производит на меня действительно очень сильное впечатление. То, как он продолжает работать, пишет песню за песней, верит в Roxette, верит в то, что надо идти дальше. Он пишет песни одну лучше другой. Благодаря тому, что он такой сильный, мы и вернулись на сцену.

Осенью 2011 года мы снова забеспокоились. На одном из рутинных рентгеновских обследований было замечено нечто, чего не видели ранее. Была видна некая активность, которая могла указывать на новую опухоль. Врачи использовали сканер МРТ, результаты с которого обрабатывали с помощью новой техники. Возможно, именно поэтому это выглядело по-другому?

Для полной уверенности, нам предложили сделать так называемую ПЭТ-томографию (Прим. ПЭТ - позитронно-эмиссионная томография). В кровь вспрыскивают радиоактивные изотопы. Это очень дорогостоящая и сложная процедура со многими составляющими.

Все происходило в тот самый день, когда мы должны были выступать в Москве в ходе нашего тура по России. Сразу после обследования мы направились в аэропорт. Когда мы прибыли в аэропорт, служба безопасности в Москве забила тревогу. Поднялось большое волнение, завыли сирены и сбежали военные.

Они решили, что я пыталась провезти контрабандой что-то радиоактивное. Что у нас в багаже был уран. Мике пришлось объяснять им, что это содержалось у меня в крови. Что именно я сама все еще была радиоактивной.

Мы чудом не опоздали на вечерний концерт.

А новое обследование с помощью МРТ не выявило ничего нового. Просто рака у меня больше нет.

### Sydney Tower Eye, 25 февраля 2015 года

ВАЖНАЯ ВСТРЕЧА

УТРО. Мари отдыхает в отеле перед предстоящим вечером концертом, который состоится на открытом воздухе перед Сиднейским оперным театром. Мике хочет воспользоваться случаем, чтобы показать Оскару, где у его родителей давным-давно состоялась помолвка. Я иду с ними, и мы, гуляя по туманному и дождливому, но все равно по-летнему теплому городу, направляемся к телебашне со смотровой площадкой Sydney Tower. Улицы кажутся знакомыми, совсем как дома. Здесь такие же бутики и галереи, как и в Стокгольме, Гамбурге или Нью-Йорке. Hugo Boss, Footlocker, Gant, Prada…

И здесь, на другом конце света, мы наблюдаем нагромождение эмблем потребления западного мира. Кроссовки от Nike, свитера от Lacoste, сумки от Burberry или Mulberry. Все это перемешано с магазинчиками для туристов, в которых продаются местные товары, такие как шкуры кенгуру, меховые угги, украшения с опалами и вязаные вещи из шерсти опоссума и мериноса.

И посреди всего — телебашня Sydney Tower.

Лифт уносит нас высоко вверх, мы выходим. Мике немного растерянно оглядывается вокруг себя.

”Здесь все не похоже на то, как было больше 23 лет назад”, говорит он.

В то время было меньше магазинов для туристов и не так много охранников, недвусмысленно указывающих на кассу, где от тебя ожидают, что ты купишь билет на просмотр фильма об Австралии в 3D, перед тем, как можно будет пройти к собственно смотровой площадке.

Мы делаем, что нам говорят. Надеваем 3D-очки и хихикаем, будучи одновременно и полными ожидания, и смущения, как это бывает, когда тебя ждет нечто захватывающее и в то же время немного легкомысленное. Во время просмотра мы стоим и крепко держимся за перила, и нас уносит в головокружительный мир кино с величественными видами Австралии. Когда на экране бушуют волны, то кажется, что в лицо летят брызги.

Когда нас после этого выпускают в помещение округлой формы, у нас слегка кружится голова. Перед нашими взорами через огромные стекла 309-метровой в высоту башни расстилается Сидней.

Именно здесь происходила их помолвка. А город, который мы обозреваем, и есть то место, где в декабре 1991 года и началась история любви Мари и Мике. Мы прогуливаемся по кругу и любуемся видами со всех сторон. Замечаем здание Оперного Театра и стадион для игры в крикет. Мике рассказывает о том, какие были развлечения в Сиднее в то время, в начале девяностых годов. О том, что страх перед СПИДОМ оставил здесь следы черного юмора. В одном из баров, который назывался ”Test Tube Factory” / Завод пробирок обслуживающий персонал был одет в медсестер и подавал напитки из пробирок.

У Мике тогда дома в Швеции только что завершился длительный роман, и он собирался в дальнее путешествие. Он намеревался отправиться прямо в Новую Зеландию, но его приятель Пелле Альсинг предложил ему на пути заехать в Сидней, где Roxette должны были завершить длинный мировой тур, выступив перед 11 000 зрителей в Quantas Arena, в том же месте, где всего лишь через пару дней они будут выступать снова. Перед таким же количеством восхищенных зрителей.

В воскресенье, 15 декабря 1991 года, на пляже Bondi Beach на окраине Сиднея, и наладился осторожный, пока еще неуверенный контакт между Мике и Мари, который затем со скоростью лавины превратился в нечто все сметающее на своем пути и грандиозное.

В тот же вечер около двадцати человек собрались для того, чтобы поужинать в городе. Это были некоторые члены команды Roxette, те, кто еще не уехал домой, и одна американская съемочная группа. Мари пригласила Мике присоединиться к ним, и за ужином им обоим стало ясно, что они влюбились друг в друга. И даже для других людей за столом, это было множество удивленных взглядов.

Как можно объяснить то, что происходит, когда два человека влюбляются, здесь и сейчас?

”В ее глазах я увидел самого себя. Я увидел тоску, которую мы разделяли друг с другом, одиночество, которое тяготило нас обоих. Мари была мировой знаменитостью, и существовал публичный образ той, которой она была. Но не этого человека я видел или испытывал к нему влечение, несмотря на то, что я всегда восхищался Мари как артисткой. Казалось, что я знал, кем она была под этой маской. Ей был нужен некто. Ей был нужен я. А мне — она. Наверное, это звучит странно, но все было именно так”.

Все произошло невероятно быстро. Не прошли и сутки c того времени, как Мике начал свое путешествие с целью самореализации, и вот он уже встречает Мари и влюбляется в нее. И спустя такое же количество проведенного с нею времени, он спрашивает, не хотела ли бы она обручиться с ним.

”В то же время, я был готов к тому, что она пожелает, чтобы все происходило не так поспешно. Она была мировой знаменитостью. Как она могла бы быть уверена в том, что я являюсь человеком, который не обманет ни ее чувств, ни нанесет ущерба ее активам? Мне кажется, что в ее положении было бы естественным проявлять сдержанность. Но с первого мгновения я на сто процентов ощущал доверие с ее стороны”.

Половина бюджета, который был с собой у Мике в поездке, ушла на то, чтобы купить обручальные кольца. За двое суток путешествия он умудрился потратить половину того, что должно было бы хватить ему на год. Билет, который он купил до Новой Зеландии, был невозвратным, поэтому ему пришлось явиться в агентство по продаже билетов и сослаться на особые, форс-мажорные обстоятельства.

”Я просто сказал, что я встретил женщину своей жизни, и что мне нужно остаться еще на день, чтобы обручиться с ней. Персонал компании Quantas решил, что все это очень романтично и мило, и они помогли мне. Пока они заново резервировали мне билет, мы болтали, и одна женщина на стойкой поинтересовалась у меня, что за девушку я встретил. «Вы мне не поверите, если я вам скажу, ответил я”.

Как хорошо вы знаете друг друга после 24 часов знакомства?

Мы едва знакомы, отвечает Мике.

”В любом случае, мы знали, что мы нашли друг друга, вот так просто”.

В четверг после проведенного на пляже воскресенья у них состоялась помолвка наверху на смотровой площадке телебашни, где мы сейчас стоим, Мике, Оскар и я.

На следующий день Мике продолжил свою поездку в Новую Зеландию, а Мари отправилась в Стокгольм вместе с Андерсом Херрлином делать свой сольный альбом ”Den ständiga resan”. Свежеобрученная пара узнавала друга с помощью телефонных разговоров.

”По моему мнению, это одна из причин, почему мы всегда были и остаемся друг для друга лучшими друзьями”, говорит Мике. ”Что мы одновременно и учились говорить друг с другом. Мы рассказывали друг другу о своей жизни, и уже тогда научились не иметь друг от друга никаких секретов. Всегда быть открытыми. Вообще, это был просто идеальный способ начинать отношения. Мы говорили, говорили и таким образом становились все ближе друг к другу”.

Мике, Оскар и я покосились на тучи и выразили общую надежду, что они рассеются до начала вечернего концерта.

Какое-то время мы втроем молча обозреваем город, а потом начинаем говорить о том особенном чувстве, которое возникает у человека, когда он находится так далеко от дома, как мы. Мике говорит, что, наверное, дело было именно в нем, этом чувстве, что он решился с головой броситься в роман с Мари.

”Встретились бы мы в Стокгольме, или же в наше время, не думаю, чтобы кто-то из нас двоих решился проявить свои чувства так, как сделали мы. Но тогда, на другом конце земного шара, не имея под рукой интернета, который дает возможность все равно почувствовать себя наполовину как у себя дома, все казалось не таким уж опасным. Мы всецело находились за пределами своего привычного круга. И на этот раз я решил быть спонтанным в своих чувствах. А это на меня абсолютно не похоже”.

В тот раз, когда Мике отправился в Австралию, он летел эконом-классом и с пересадками в Хельсинки и Сингапуре, чтобы поездка обошлась дешевле. Его жизнь с Мари стала совсем другой.

”После Сиднея мы снова встретились в Лос-Анджелесе. Мари пожелала, чтобы я поехал и оставался с нею до конца тура.

Сначала я не хотел. Мне не хотелось бы быть чем-то вроде приложения. Но в то же время мне хотелось быть с Мари, а обстоятельства были такими, какими они были”.

Жизнь Мике начала коренным образом меняться. Вдруг он стал летать исключительно первым классом, в отличие от других музыкантов группы — с которыми он себя, собственно, и идентифицировал.

С Мари он чувствовал себя дома, но с другой стороны, он все же больше был с музыкантами группы. Он называет жизнь с Мари во время гастролей фантастической, роскошной, веселой, и все же иногда еще он чувствовал растерянность и одиночество.

”Большой наградой за поездку в тур является возможность стоять на сцене. Сплоченность, которую ощущаешь, будучи членом группы, она само собой разумеющаяся. Ты даже не задумываешься над этим, когда ты в группе. Но ты начинаешь об этом думать, когда ты стоишь в стороне. Быть с музыкантами – это как раз мое. Но я до сих пор я иногда чувствую себя лишним”.

Но позитивное, само собой, все перевешивает, говорит Мике.

”То, что выпало на мою долю, это, конечно, просто фантастика. Мари сделала реальностью огромную мою мечту. Было круто иметь возможность испытать это вместе с ней, вместе с Roxette, вместе со всеми фанатами. Иметь возможность жить этой жизнью. Быть свидетелем ее фантастического успеха, находясь в непосредственной близости от нее. Она дала мне пропуск в невероятно захватывающую и веселую жизнь. Она сделала ее возможной для меня, в том числе, и в финансовом отношении, жить той жизнью, которой я и хотел жить. Иметь возможность сидеть в студии и писать песни, это как раз то, о чем я мечтал. Теперь я мог это делать”.

И кроме того, у него появилась сила, которую дает большая любовь.

”Она дала мне чувство собственного достоинства, с ней я обрел почву под ногами. Она дала мне смелость и энергию, чтобы быть тем, кем я есть, просто потому что она была той, кем она является. У нее было все. Она дала мне все. С тех пор, как Мари заболела, моя жизнь переключилась на то, чтобы заботиться о ней и помогать ей. Возможно, что можно взглянуть на это с той точки зрения, что это своего рода всеобщая справедливость, что у меня появилась возможность выразить ей свою благодарность за все, что она для меня сделала”.

Мы решаем, что нужно спускаться с башни на лифте. На пути обратно в отель мы собираемся зайти в один из бутиков Prada посмотреть на рубашки для Мари, в которых она хочет выступать на сцене.

”Только подумать, что я на это решился”, говорит Мике, бросая последний взгляд на открывающийся перед нами вид. ”Вопрос о помолвке задал именно я, не успев даже все обдумать. И у меня до сих пор стоит перед глазами, как Мари сидит в своем халате, встает, поднимает руки и отвечает: ”ДААА!”

### ”Вместе мы стали невероятно сильными”

РАССКАЗ МАРИ

БЫЛИ ЛИ У МЕНЯ СОМНЕНИЯ, когда Мике попросил моей руки?

Нет, ни одной секунды! Это был он, я это знала. Тот, кого я ждала. Это была такая фантастически большая любовь, которая бывает только раз. Он видел меня такой, какая я есть.

Я помню, как все было. Это случилось как раз перед Рождеством, в Сиднее. Со мной был мой друг Пэр Ларссон. Только что завершился длинный тур по Азии и Австралии. У Пэра с собой были имбирные печенья и глинтвейн, который мы разогревали в чайнике в моем гостиничном номере.

Я и раньше несколько раз встречала Мике. Мы даже однажды совместно ходили в ресторан вместе с нашими тогдашними половинками. Поскольку он тоже музыкант, то у нас много общих друзей и знакомых, Например, барабанщик Roxette Пелле Альсинг. Один раз мы столкнулись с Мике на празднике в честь дня рождения Лотты, подруги Пелле.

Мы знали друг друга, но не общались. Я считала его интересным, и он мне приглянулся. Но кто-то из нас двоих все время был несвободен.

Когда в тот самый день я возвращалась с пляжа, то по пути в отель я сидела в такси с Мике и Пэром. Определенно что-то закрутилось уже тогда. Но мы были стеснительными и осторожными. Где-то по дороге Пэр начал ныть, что он голоден и хочет выйти, чтобы купить себе бутерброд. Мы с Мике остались сидеть в машине, и оба чувствовали себя немного смущенными и не знали, о чем говорить. Потом я рассказала об этом Пэру, сказала, что никогда раньше он так долго не ходил за бутербродом!

Позже вечером вся команда Roxette отправилась в ресторан, чтобы отпраздновать завершение тура. Я поинтересовалась у Мике, не захочет ли он присоединиться. И тогда все вспыхнуло по-настоящему. Как будто кто-то сильно хлопнул в ладоши, и тут произошел взрыв. Посыпались искры. Родственная душа. Это был он.

Как объяснить то, что происходит? Было ощущение того, что это безумно хорошо и правильно. На этот раз я знала, что Мике — это та самая большая любовь, вошедшая в мою жизнь, и что нужно просто отпустить ситуацию и слушать, что говорит сердце. Вместе мы стали невероятно сильными.

У нас состоялась помолвка, и после этого я оправилась домой работать над моим сольным альбомом, чему я посвящала и все свободное время, находясь в поездке. Мике продолжил свое путешествие и полетел в Новую Зеландию. Пришедшие потом счета за телефонные разговоры были самыми большими, с которыми я когда-либо имела дело. Когда их увидел Янне Бейме, занимавшийся моими финансами, он позвонил мне, чтобы спросить, в чем дело. Он сказал, что, скорее всего, в счете допущена ошибка и что несколько нулей там лишние. Или же речь идет о любви.

И ведь так оно и было.

Мы с Мике начали наш отношения с того, что разговаривали друг с другом по телефону, точно так, как я тебе и рассказывала. Мы находились в разных частях земного шара, но мы каждый день общались. Мне всегда нравилось и нравится обсуждать и дискутировать с ним буквально обо всем. И даже после, когда мы уже могли быть вместе.

Альбом, над которым я работала после моего возвращения из Австралии, получил название ”Den ständiga resan”/ “Бесконечное путешествие”. Во время турне я писала тексты и сочиняла песни для него. Получилась такая мрачная и печальная пластинка, речь в которой шла об одиночестве, тоске и растерянности, о чувствах, которые я ощущала последние несколько лет. Продюсером был Андерс Херрлин, и наша совместная работа проходила очень весело и креативно. Он самый лучший продюсер, который у меня когда-либо был. Он очень легкий в общении и чуткий. И еще у нас был просто роскошный бюджет, и мы могли свободно выбирать, с какими музыкантами сотрудничать. В то время Андерс слушал много атмосферной музыки, насыщенной чувствами и электронными тембрами, что однозначно частично подействовало и на меня. Но вообще у меня было ощущение, что я в первый раз решаю сама, а для меня это было очень важно. После всего проведенного с Roxette времени, было здорово и просто жизненно необходимо иметь возможность выражать себя на шведском языке, по моим собственным правилам.

Альбом ”Den ständiga resan” по большей части я сочинила сама, и я очень этим горжусь. Этот альбом и еще ”Sparvöga” имеют для меня самое большое значение, поскольку песни на них очень личные и повествуют обо мне.

То, что пластинка была названа именно так, связано с тем, что в то время моя жизнь представляла собой непрерывное путешествие. Не только потому, что меня никогда не было дома, но и потому, что таково было состояние моей души. Мне было сложно усидеть на месте, это у меня с детства. Никогда и никакого покоя ни в чем. В период написания тех песен, до того, как я встретила Мике, я чувствовала себя плохо и не знала толком, где бы я могла ощущать себя как дома.

Встретив Мике, я как будто, наконец, вернулась домой, после многих лет поисков. И то чувство, которое возникло у меня после встречи с ним, я описала в тексте одной из песен, последней песне на пластинке, она называется ”Till sist” / “Наконец”:

Så var du bara där
И вот ты просто был там
Jag såg ditt ljus i mörkret
Я увидела твой свет в темноте
Plötsligt lyste solen
Вдруг засияло солнце
i mitt hjärtas mörker
во мраке моего сердца
äntligen du kom
Наконец ты пришел
till sist till sist
Jag älskar dig min vän
Я люблю тебя, мой друг
Mer än du någonsin tror
Больше, чем ты можешь поверить
Jag trodde aldrig att kärlek
Я никогда не думала, что любовь
var en känsla så stor
это такое огромное чувство

Если бы мы с Мике не встретились, не знаю, были бы у меня силы продолжать с Roxette дальше. Мне было тяжело справляться с приватной стороной гастрольной жизни, я зависала в барах и много пила. Я часто грустила, и мне было сложно общаться с прессой, потому что им нужно было всегда говорить правильные и хорошие вещи. Нужно было постоянно быть доступной для всех, всегда широко улыбаться и быть веселой. Артистка Мари Фредрикссон росла, а платила за это женщина Мари. У меня становилось все меньше и меньше пространства, чтобы оставаться самой собой. А когда я была сама собой, я чувствовала себя неуверенной, маленькой и растерянной.

Но тут я начала снова обретать свой трон в Roxette, свое желание продолжать жить такой жизнью. Внезапно я получила возможность увидеть все другими глазами. Жизнь снова наполнилась радостью.

Понятно, что для нас начинать обычную жизнь друг с другом было чем-то особенным, тогда как ничто в моей жизни не напоминало эти самые будни. И зачастую такая обыденная жизнь и была тем, о чем я больше всего тосковала. Для меня было чудесным стоять в прачечной и гладить одежду. И все тому подобное. Это был такой прекрасный и разительный контраст с гастрольной жизнью. Что это не артистка Мари вернулась домой, а частное лицо, обычная женщина Мари, наконец, получила возможность быть сама собой.

В то время много чего происходило вокруг Roxette и меня. Это занимало очень много места и в нашей совместной жизни. Мике хорошо с этим справлялся, и ему редко мешало то, что он был на вторых ролях, несмотря на то, что вокруг группы и меня в то время была такая истерия. Он считал это забавным, говорил, что это примерно как в старом фильме о Битлз, когда за ними гонятся фанаты. Хотя так оно и было на самом деле.

И он так мною гордился.

Мы практически не жили дома. Когда мы возвращались домой с гастролей, то весь пол в прихожей был завален рулонами бумаги. Это мог быть факс от какой-нибудь звукозаписывающей фирмы в Индонезии, в котором сообщалось, что мы там находились на вершине хит-парада. Или от звукозаписывающей компании в Тайване. Я была избалована успехом, и мне в голову не приходило, что могло быть иначе.

Если где то мы были на втором месте, то это было уже разочарование. Тогда мы удивлялись и думали, что, наверное, здесь что-то не так. Не хочу показаться заносчивой, конечно же, мы считали, что наш успех - это что-то грандиозное и своеобразное. Но каким- то странным образом ты к этому привыкаешь. Было бы смешно отрицать это.

В те времена, в начале девяностых, было довольно сложно иметь такую известность, как у нас с Пером. Если я просто отправлялась куда-нибудь пообедать, это становилось целым событием.

Я все время была в центре внимания.

Дома в Швеции Мике мог попасть в неловкую ситуацию, как, к примеру, когда он предварительно заказывал столик в ресторане, мы приходили туда, и хозяин заведения его просто не видел, а был сконцентрирован только на мне. Или я еще помню случай в магазине ковров. Мике хотел посмотреть один ковер, но интерес продавца был направлен исключительно на меня, как будто Мике был просто воздухом.

Когда мы только влюбились друг в друга, мы были на гастролях, а Roxette на пике своей популярности. Мике зачастую казалось очень печальным, что нельзя вот так пойти куда-нибудь со своей женой поужинать, как все обычные люди.

Делать подобные вещи, только мы с ним вдвоем.

Моя гастрольная жизнь была полностью расписана наперед. Особенно раньше. Постоянно возникали разные промоутеры или т.п. Любое общение было организовано. И мы не могли никуда пойти без того, чтобы не быть узнанными и чтобы не началась шумиха.

Один раз в Буэнос-Айресе Мике забронировал столик только для нас двоих в ресторане, который находился в шаговой доступности от отеля. Единственный человек, которого мы посвятили в свои планы, был организатор тура по имени Дейв Эдвардс.

Все, чего мы хотим, это побыть в покое, сказали мы ему. Когда мы прибыли в ресторан, мы поняли, что он все-таки прислал пятерых охранников. Мы их узнали, несмотря на то, что они сидели слегка замаскированными в тренчкоты и шляпы с широкими опущенными полями за столиками снаружи ресторана.

Мы послали им бутылку шампанского.

Когда позднее вечером мы закончили свой ужин на двоих, на улице уже собралась толпа из примерно трехсот человек. И тогда мы, конечно же, были очень рады, что охранники смогли прийти нам на помощь и проводили нас обратно до отеля.

Во время Joyride-тура в 1992 году в Буэнос-Айресе Roxette выступали на стадионе, где собралась тысячная публика. Самый крупный аргентинский телевизионный канал показал наше выступление, а в тот же вечер конкурирующий канал показывал другой концерт, из Цюриха.

Мы были повсюду.

Было бы наивным полагать, что мы бы могли вместе так просто пойти куда-нибудь поужинать, как любая другая супружеская пара. Но мы так страстно желали сделать что-нибудь сами по себе.

Когда публичность давила на нас уже слишком сильно, для нас становилось все более важным иметь свое личное пространство.

Например, когда мы собрались сыграть свадьбу, нам хотелось сделать это в узком кругу, только наша семья, родственники и наши друзья детства. Roxette занимал столько много места в нашей жизни, а мне хотелось выйти замуж в тишине и покое. Это должно было быть, прежде всего, семейное торжество. У нас всегда были очень хорошие отношения с семьями друг друга. Моя семья с любовью и теплом приняла Мике, а мама Мике стала одним из самых важных людей в моей жизни.

Мы собирались как можно дольше хранить в тайне новость о нашей свадьбе. Чтобы это оставалось нашим личным делом.

И тем не менее, новость об этом просочилась наружу. Кто-то заметил меня примеряющей свадебные платья. Некто, кто занимался финансами Roxette, навестил нас. Он рассказал о том, какие ходят слухи и предупредил нас, чтобы мы не делали ничего, чтобы выходило за пределы контроля администрации Roxette. Сказал, что будет только беспорядок возле церкви, и что они должны быть там и взять на себя заботы в связи с этим событием. Если мы собираемся пожениться, то мы должны делать это через них. Это выглядело как предупреждение с самыми добрыми намерениями. Что таким образом мы могли избежать беспорядка и хаоса.

Самостоятельно заниматься свадьбой стало для нас возможностью показать свою независимость. Показать, что это — частное мероприятие, а не свадьба в рекламных целях, не имеющая к бизнесу никакого отношения. Многие люди вмешивались и излагали свою точку зрения. Но в то время я чувствовала себя настолько уставшей от Roxette, а Мике полагал, что сложно жить, когда наша личная жизнь постоянно должна была согласовываться с менеджментом. Как будто это Roxette собирался играть свадьбу, а не мы с Мике.

Мы сочетались браком в мае 1994 года в церкви в том местечке, где я провела детство, в Эстра Юнгби, а само торжество проходило в Мёлле. Пресса об этом разузнала, но они вели себя тихо. Собралось множество фанатов, но настроение у всех было исключительно веселое. Не понадобилось никаких охранных заграждений, была чудная атмосфера и прекрасный праздник, который продлился два дня.

Жизнь до и после свадьбы была сумасшедшей. После этого нам позвонил тот самый человек, который тогда хотел организовать нашу свадьбу. Не для того, чтобы поздравить нас, а для того, чтобы сообщить, как они разочарованы. Они так опечалены тем, что не могли порадоваться вместе с нами.

В международной прессе стали спекулировать на том, что Roxette находится на грани распада. Некоторые из наших друзей чувствовали себя отстраненными и разочарованными. Сегодня я понимаю, например, что Пер и Оса были обижены. Но в то время я смотрела на это по-другому. Единственное, чего мне хотелось, это быть просто обычной женщиной Мари, которая выходит замуж. Именно это было для меня важным тогда.

Спустя полгода с нашей встречи мы уже ждали Юсефин. Нам обоим было за тридцать, и мы любили друг друга, так чего же было тянуть? Она родилась в апреле 1993 года.

Когда я уже точно знала, что беременна, мы были в гостях дома у Пера и Осы в Хальмстаде . Мы собрались для того, чтобы спланировать наше будущее, предстоящие концерты, обсудить мысли о рекламе и гастролях. Такие вещи согласовываются на год вперед. Когда я сообщила, что весной стану мамой, то сначала все вдруг онемели. А потом все ужасно обрадовались за нас. Но было ощущение, что они с трудом могли поверить в то, что это может произойти.

Когда Юсефин исполнилось несколько месяцев, мы отправились на Капри исполнять песни из альбома ”Crash! Boom! Bang!”. Затем мы отправились в мировой тур, а Мике, Юсефин и няня поехали с нами.

Больше всего мне хотелось просто быть с ними, но я была вынуждена еще и работать.

В то время мы всей семьей жили в моей квартире на Вэстманнагатан. Няня переехала в квартиру Мике в Сёдере. Но нам так хотелось иметь свой дом, который был бы нашим общим с самого начала.

На Капри нам приходили факсы с предложениями разного жилья. Дом, в котором мы сейчас живем, и появился с помощью одного из этих факсов. Мы сразу поняли, что это было то, что мы и хотели. Мы смогли построить себе студию прямо дома, о чем мы и мечтали.

Многие задавались вопросом, что же будет с Roxette, когда у нас появятся дети. Но с Юсефин у нас не было проблем, а потом родился Оскар, а после уже у Пера и Осы появился их сын Габриэль. У нас хорошо получалось сочетать гастроли с детьми, мы просто брали свои семьи с собой.

Как раз перед тем, как мы встретились с Мике, я приобрела летний домик в Хавердале. Он находится на некотором удалении от Хальмстада, это место на западном побережье с фантастически красивой природой и песчаным пляжем длиной в четыре километра. Дом в Хавердале стал первым нашим жилищем, которое мы с Мике вместе обустраивали.

Но нам редко удавалось бывать там, и даже когда мы там находились, нас редко оставляли в покое. Приезжали фанаты из всевозможных уголков земного шара и прокрадывались, прячась в кустах. Помню, как однажды в середине лета после полудня, когда мы закончили обедать на террасе, мы вместе с тарелками потихоньку перебрались в дом, чтобы нас не заметили.

Но вскоре нас все равно обнаружили. ”Прошу прощения, я проделал целый путь из Антверпена...”

Ну и что нам оставалось делать? Только раздавать автографы, которые они хотели получить.

В конце концов, тот дом мы продали.

Еще мы тосковали по теплу. Мы мечтали вместо того дома купить дом в Испании. Но это произошло не раньше того, как я заболела. Тогда мы стали искать жилье по-настоящему. Только впоследствии Мике рассказал, как он тогда размышлял. Он знал, как я люблю находиться в тепле, и ему хотелось, чтобы до того, как я умру, у меня было ощущение того, что я успела осуществить одну мою сокровенную мечту.

Покупка дома в Испании возможно и не была самой лучшей сделкой, в том числе и потому что рынок недвижимости остался таким же, каким он был после того, как разразился финансовый кризис. Но мы чувствовали, что это было правильное решение.

Когда мы находились в Испании, мы делали все возможное, чтобы отвлекаться от постоянных мыслей о болезни. Там не было врачей, больниц, беспокойства. Мы даже обследовали школы в округе, потому что подумывали переехать туда на постоянное жительство. Но в конце концов мы пришли к мнению, что мы не можем лишить детей их привычного круга общения с их друзьями, который у них есть здесь дома. Все было как-то ненадежно, мы чувствовали себя неуверенно. И кроме того, до Каролинского госпиталя со всеми врачами, которые меня лечили, было всего десять минут. Там были мои медицинские карты.

Оставаться жить в Швеции было надежнее.

У нас с Мике никогда не было собственных мужских или женских компаний, с которыми бы мы общались каждый отдельно друг от друга. Мы всегда главным образом общались и общаемся друг с другом. Когда мы выходили в город, чтобы развлечься, мы вкусно ели, а затем слушали какую-нибудь группу.

Нам нравилось, например, ходить в джаз-клуб Fasching. Или проводить вечер в городе, в каком-нибудь другом клубе. Мы считали классным, когда можно было пойти куда-то. Когда дети ночевали у бабушки, мамы Мике, мы могли устроить вечеринку у себя дома.

Моя подруга Марика недавно напомнила мне об этом. Как мы раньше всегда говорили, что если есть что-то, за что мы бы хотели, чтобы нас помнили, так это за наши праздники.

Нам очень нравилось устраивать для наших друзей праздники. Зачастую само планирование было не менее увлекательным. Организовывать что-то вроде мероприятия, на которое бы и мы с удовольствием сходили. Мы тратили много энергии, времени и денег на еду, напитки и развлечения. Найти нужного повара, составить список гостей и пригласить лучшую группу для музыкального сопровождения. У нас было правило — никто не должен сидеть за столом. У нас и у самих хватает воспоминаний о том, что такое очутиться рядом с каким-нибудь занудой, с которым вынужден сидеть и поддерживать беседу. И мы приглашали только веселых людей, подавали лучшее угощение и лучшие напитки, какие только могли найти для наших гостей, которые сами могли выбирать, где им сидеть или стоять, или с кем они хотят беседовать.

Лучшей наградой было то, когда друзья после этого звонили и рассказывали, что им было так же весело, как и нам.

Сейчас наша совместная жизнь изменилась. Чтобы вернуть все назад, потребовалось время. Я не знаю, как мне это описать. Но прежде всего, когда я заболела, я научилась признаваться самой себе в том, что я себя чувствую плохо. Раньше я всегда все делала по максимуму. Таким образом, сейчас я чувствую себя самой собой в большей степени. Мы были вынуждены продолжать жить уже в новых условиях, и в горе, и в радости.

Мике всегда оставался и остается на моей стороне. Он вполне мог бы захотеть развестись со мной. И я бы это поняла. В тот период я полностью зависела от его поддержки, но для него самого альтернативы в виде возможности бросить меня никогда не существовало, даже несмотря на то, что я считаю, что ему досталось с моей болезнью. Он часто говорит, что он бы перестал уважать самого себя, если бы он подвел меня. Что он дал слово быть со мной в горе и в радости. У нас было десять лет, наполненных таким наслаждением! Так просто — и так сложно — но это так.

Мы всегда могли прийти друг другу на помощь. Когда один из нас ослаб, другой становится сильным и оказывает поддержку.

Несмотря на то, что я заболела, нам хотелось, чтобы наша жизнь и дальше продолжала быть наполненной весельем. Мы хотели показать детям, что даже так жизнь может быть наполненной радостью. Нам не хотелось быть двумя родителями, которые погружены в себя самих и только и делают, что печалятся.

Но все равно есть, о чем переживать. Например, о том, как вышло с нашей ролью родителей. Я была тяжело больна, и много лет, к сожалению, не видела толком, как они росли. Мике был полон отчаяния, и он до сих пор часто говорит о том, как и он сам сожалеет, что его не хватало на детей.

Время лечит не все раны. Вместо этого, нам пришлось научиться жить с этими ранами. У нас с Мике заняло восемь или даже девять лет, пока я болела и проходила реабилитацию, до того, как мы снова начали быть вместе сильными. И нам придает силы то, что мы справились с этим.

### Сиднейский Оперный театр, 25 февраля 2015 года

ПОЧЕТНЫЙ ВЕЧЕР

В ВОЗДУХЕ ВИСИТ торжественное настроение.

И было бы странно, если бы было по-другому. Roxette выступает перед лестницей, ведущей к Сиднейскому Оперному Театру, к зданию, считающемуся эмблемой Сиднея, Выступать там – это все равно, что завоевать приз в связи с мировым турне.

”Это большая честь и абсолютная кульминация тура”, так Пер Гессле говорит об этом в своем блоге Roxette.

Пока Мари делают макияж, я иду прогуляться вокруг здания.

Все послеобеденное время небо затянуто плотными, похожими на мрамор тучами. Когда под вечер начинает темнеть, воздух по-прежнему остается теплым. Компактный облачный покров делает небо непроницаемо черным и не дает увидеть то, что луна выглядит здесь иначе.

Другое наиболее известное здание в Сиднее, арочный мост Харбор-Бридж, украшен подсветкой и сверкает над водой. Из-за его формы в виде гигантской бронзовой дуги в народе его прозвали «Вешалкой», но мне кажется, что оно больше напоминает аттракцион в Тиволи. В дневное время здесь можно увидеть людской поток, движущийся так высоко, что люди похожи на муравьев, прогуливающихся на мосту длинной в пятьсот метров.

Темнота надвигается и на ботанический сад, расположенный совсем неподалеку. Время от времени слышится звонкий крик попугаев с деревьев и какие-то еще более таинственные звуки. Я начинаю фантазировать, и мне приходит в голову, что это я слышу летающих собак, разновидность летучих мышей, которые здесь тоже обитают. Как могут звучать их голоса?

Очень много из того, что есть в Австралии, очень похоже на Англию. Но только не тогда, когда речь идет о флоре и фауне.

В одном из автобусов, обслуживающих турне, обнаруживается паук величиной с кулак, что вызывает некоторую панику, пока один из австралийцев не идентифицирует его и не сообщает остальным, что этот паук не ядовит.

Конечно, он может укусить. В крайнем случае, он может сильно ущипнуть, но не более того.

За пределами Оперного театра, ближе к воде, есть табличка в надписью ”Seal Resting Area”/ Лежбище морских котиков, и в связи с этим, информация о том, как вести себя в случае, если вы вдруг увидели морского котика или морского льва.

Рекомендуется соблюдать приличную дистанцию. Морской лев намного проворнее, чем мы считаем, и если он почувствует, что ему мешают, он может также как паук укусить.

Похоже, что тут публика помоложе, чем в Вуллонгонге и одеты они более по-городскому. Сцена находится в таком же эстетическом обрамлении дугами, что и само здание Оперного Театра.

Мари сидит на своем высоким стуле и, всматриваясь в публику, выглядит немного озорной и игривой, а в уголках ее губ притаилась улыбка победительницы.

Ну, вот я и снова здесь. Вы, наверное, на это уже не надеялись?

Мари одета в черный пиджак, еще на ней черный шарф с белыми черепами и черные разорванные на коленях джинсы. Босиком и с накрашенными черным лаком ногтями на ногах. Одна ее рука лежит на штативе микрофона, и выглядит она так по-королевски, как никогда раньше. Деа на каблуках такой высоты, что хватит и для нее и для Мари. На Кристоффере отливающая золотом рубашка и черная шляпа на длинных волосах, которые периодически развеваются, когда дует ветер с океана. На Пелле рубашка в стиле Западного побережья Америки. На Кларенсе скромный серо-голубой костюм и серая шляпа. Магнус весь одет в черное, на нем жилетка и широкие брюки, а на Пере – пиджак из золотой парчи.

Участники группы сегодня вечером выглядят необычно красиво. Когда Roxette появляется на сцене, за ними следуют два больших черно-белых изображения. Вся сцена выглядит очень стильной и украшенной с большим художественным вкусом.

”Наверное, это самые прекрасные декорации за все время?” как говорит об этом Пер. Басист Магнус Бёрьессон хочет запечатлеть это мгновение и сделать селфи вместе с Пером в самом разгаре концерта на фоне Оперного театра и публики.

Мгновение, которое хочется сберечь и показывать потом дома.

Но, к сожалению, на фото выходят лишь две макушки и темнота. По сравнению с предыдущим концертом, публика здесь более расслабленная. Когда она подпевает в акустической версии ”It Must Have Been Love” , то все это людское море превращается в один огромный праздник любви.

Какой-то сорокалетний на вид американец замечает, что на моей шее висит пропуск за кулисы, и начинает ныть: ”Я проделал целый путь из Нью-Йорка, чтобы увидеть Мари. Ну, миленькая, пожалуйста, устрой так, чтобы я позже смог сделать с ней селфи. Ну, миленькая. Подумай, как далеко мне пришлось ехать, и все только из-за нее”.

Я смотрю в его просящие глаза и начинаю сдаваться. Я выкладываю его душещипательную историю Мике, которого не так просто разжалобить, как меня.

Из этого ничего не выходит.

А когда после концерта я вижу Мари, то я более чем начинаю понимать его беспокойство о своей жене. Мари рухнула на стул с бутылкой пива в руках, и выглядит она такой уставшей, что ее взгляд то и дело теряется в темноте теплой ночи.

Она мягко и устало улыбается, когда я говорю, какой красивой она выглядела во время концерта, и как хорошо она пела. Но сейчас у нее больше нет сил. Сил, чтобы общаться с фанатами, сил, чтобы фотографироваться с кем-то.

Довольно быстро мы садимся в черную машину, которая везет нас обратно к отелю. У решетки ворот Пер выходит, чтобы дать автографы для большой толпы фанатов, которые там собрались.

”Я не могу”, говорит Мари. ”Просто не получается, как бы мне этого не хотелось. Этот вечер и в правду забрал у меня все силы”.

Оскар машет рукой каким-то фанатам, которые яростно машут ему в ответ. Пару дней спустя, в блоге Roxette: будет написано следующее: ”Спасибо за то, что помахала в ответ, Мари! Этот день я запомню!”

В этот вечер австралийский шеф концертного агентства Live Nations приглашает группу на вечеринку с едой и напитками в отеле The Langham, в том самом, где со своими семьями проживают Мари и Пер. Но у Мари только одно желание — пойти и прилечь. И в этом своем решении она непреклонна. Ни даже бокала шампанского, чтобы отпраздновать вечер, который был таким чудным.

”Нет, я пойду к себе в номер. Лучшее, что можно сделать после такого вечера, это когда у тебя есть возможность побыть в покое. Побыть наедине с собой. Это связано в моей травмой. Я уже не справляюсь со всем этим шумом-гамом вокруг меня. Теперь это так, а не иначе. Мне это уже тяжело. Конечно, очень печально, что я не могу расслабляться со всеми вместе так, как могла раньше. Раньше нам всем было очень весело вместе на гастролях. Мы отправлялись куда-нибудь ужинать или зависали в барах. Так что я бы конечно с удовольствием к ним присоединилась, если бы могла, но теперь мне нужно пойти и прилечь”.

Остальные участники Roxette привыкли к тому, что с некоторого времени Мари в свободное время предпочитает отдыхать у себя в номере. Вечеринки после концерта проходят без нее. За столом собираются те дети участников группы, которые отправились в поездку с родителями. Габриэль Гессле, Никки Офверман, Эмма Альсинг Скууг, Ингрид Лундквист и Оскар Боиош.

Мике говорит, что у него становится очень хорошо на душе, когда он видит их всех вместе. Мы все уже стали что-то вроде родственников.

”Раньше Roxette мне часто казался конкурентом, который мешает нашей с Мари личной жизни. Казалось, что Roxette просто внедрился в нашу семейную жизнь. А сегодня я ощущаю все в точности до наоборот, как будто вместо этого Roxette стал нашей родной семьей. Нашим детям очень нравится Roxette, гастроли, песни, люди. Они выросли вместе с другими детьми участников группы, и у них с ними очень близкие отношения. В общем и целом, Roxette так много сделал для нас, что когда я говорю об том, я испытываю волнение. С тех пор, как мы в 2009 году снова стали ездить на гастроли, появилось ощущение, что от Roxette заряжаешься энергией, сродни электрической. Когда ты ощущаешь всю идущую от публики мощь, это просто какое-то чудо, магия. Мы с Мари встретили друг друга благодаря Roxette, группа стоит для нас в центре. Я испытываю огромную и глубокую благодарность перед тем, что Roxette принес с нашу жизнь”.

Во время вечеринки я сажусь за тем же столом, за которым сидят Пер и Оса Гессле, а также две австралийских шишки из Live Nation. Пер, похоже, в отличном, радостном настроении, что все прошло так хорошо. Еще два выступления, затем пауза в турне аж до середины мая. А там уже ждет Европа, на 10 мая запланирована премьера в Милане.

”Это просто замечательно, что Мари вернулась на сцену”, говорит Пер. ”Но я не удивлен. У нее такая огромная воля к победе. Она из тех немногих людей, которые в психическом плане способны выдержать такого рода поездку”.

Он рассказывает о том вечере, когда они с Кларенсом Офверманом увидели Мари в первый раз после болезни выступающей на сцене.

”Это происходило на мероприятии под названием Stjärnklart / Звездная Ночь, где выступают многие артисты. Мари была одной из них и исполняла несколько песен. Я всегда полагался на свое шестое чувство, и тогда для меня было очевидным, что она сохранила свою силу амазонки. Ту силу, которая была у нее еще до болезни, она опять ее показала. Для меня было достаточным увидеть и услышать это, чтобы убедиться в ее способности вернуться на сцену. И я знаю, что для этого она и живет. И еще я часто спрашиваю у нее, чтобы она делала в противном случае. Ну что, сидеть дома в Юршхольме и попивать дорогие вина? Я убежден, что единственное, чем она хочет заниматься, это петь и выступать на сцене, и публика отвечает ей такой взаимностью!”

День спустя я прогуливаюсь до отеля, где остановилась Мари. Вечер накануне закончился поздно, он был щедрым на напитки и шампанское, и у меня побаливает голова. Издание Daily Mail напечатало восхищенную рецензию, в которой расхваливали вчерашний концерт, и в заголовке речь идет о том, что Мари по-прежнему остается неподражаемой иконой стиля с коротко подстриженными светлыми волосами платинового оттенка. ”She’s STILL Got the Look.” / Она по-прежнему шикарно выглядит. В остальном, журналисты описывают ностальгический вечер, и отмечают то, что теперь Мари не совсем верно берет высокие ноты, так как она делала прежде. Теперь она берет чувством, своим присутствием и своим бешеным темпераментом.

На мой стук Мари сама открывает дверь. Она кажется бодрой и в отличном настроении. Она не накрашена, без черного лака на ногтях, и одета она в свободного кроя тренировочную кофту. С ногой не хорошо, но и не плохо, но тут уж ничего не поделаешь. В любом случае, она хорошо выспалась и по ее собственным словам, насладилась одиночеством.

”Раньше одиночество было для меня самым плохим, что есть в жизни, а теперь я его люблю. Как вчера вечером. Я расслабляюсь, и ничего страшного, если я споткнусь. Нужно просто встать и все. Какое кому до этого дело? Я могу долго чистить зубы, а затем записать что-то, что мне пришло в голову. Мне спокойно и чудесно. Я думаю о будущем, планирую то, что я хочу сделать. Что я, например, хочу домой и снова начать рисовать красками и карандашом”.

Я спрашиваю, не печалит ли Мари тот факт, что по вечерам она не вместе с остальными членами команды?

”Нет, по этому поводу нет. Я к этому привыкла. Меня печалит то, что сдает нога. И все равно, знаешь, сейчас я чувствую в себе бОльшую уверенность. В том, кто я есть. Я научилась смотреть на все с хорошей стороны. В течение многих лет я чувствовала себя потерянной в темноте. А теперь я решила для себя не сдаваться. С каждыми хорошо прошедшими гастролями эта убежденность во мне растет. Я буду бороться и бороться, пока хватит сил”.

Меня поражает, как часто Мари повторяет слова “борьба”, “бороться” и “не сдаваться”. Что же заставляет ее, несмотря на трудности, двигаться вперед и только вперед? Откуда у нее берутся силы?

”Из детства, я думаю. Тогда много чего было трудным, но я научилась справляться со всем сама. Я всегда стремилась вперед. Отстаивала свои интересы, по большей части. Как с песней. Ее надо продолжать. Выбрать музыкальное направление в школе, подписать контракт на выпуск пластинки. Сидящее внутри меня беспокойство всегда двигало меня вперед. Сейчас я, наконец, обрела покой внутри себя. Но еще у меня железная воля”.

### Qantas Arena в Сиднее 27 февраля 2015 года

РАССКАЗ О СЕБЕ

ПЕРЕД КОНЦЕРТОМ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ, я обедала за кулисами арены вместе с Мари. Сегодня она выбрала себе лосося, который ей обычно нравится, но не совсем так, как он приготовлен здесь. Ещё больше она любит яблочный пирог на десерт, который я должна помочь ей съесть. У её руки также как и ноги те же проблемы с поворотом. Ей трудно держать рукой ложку с пирогом.

Мари обычно прямо и просто обращается за помощью. Зачем стыдиться или извиняться, чтобы скрыть то, что тебе трудно сделать самой.

"О, это моя травма", говорит она. "Это рука - ты видишь, как она поворачивается?" Она поднимает руку и показывает мне её.

"Я так чертовски устала от всего этого, у меня почти нет сил в ней".

Мике заходит к нам со своим компьютера. Он показывает фотографии, от которых у Мари появляется на лице огромная улыбка. На них их дочь Юсефин, кошка Принцесса и подснежники в их саду. В конце зимы и вот уже первые цветы.

"О, скоро мы будем дома! Это то, чего я так жду, когда вижу Юсси и цветы!"

Это желание, кажется, дает дополнительный заряд энергии гримерше Осе, накладывающей макияж Мари. Невероятно огромный таракан вылез на пол, но его тут же поймал в стакан один из австралийских работников арены, который не так был изумлён его видом как шведы.

Вечером Qantas Арена наполнилась магическим зарядом. Собравшиеся на большой арене, кажется, знают каждую песню, "Sleeping In My Car", "Joyride", "Dangerous", они танцевали и пели, атмосфера в зале была невероятно потрясающей.

Но когда Деа садится за пианино и начинает играть нежную мелодию, которую написала Мари для песни "Watercolours in the Rain", зал умолкает. В огромном зале слышно только фортепиано и голос Мари.

Seems I’ve been running
All my life
All my life
Like watercolours in the rain

Припев песни "Watercolours in the Rain" напоминает мне о Мари и разговоре в своем гостиничном номере вечером накануне концерта. Знаю, что она особенно рада петь эту конкретную песню, потому что она сама написала для неё музыку, а Пер Гессле написал текст, который так хорошо описывает её жизнь. Когда я слышу, как она поет строки о том, как она металась по жизни, слезы начинают жечь мои веки.

И мне кажется, когда я вижу ее там в блестящем белом пиджаке вкупе с тем, что она является отличной певицей, что эта песня звучит как рассказ о ней самой. И это не только рассказ, в котором повествуется о выживании. Это также история о хрупкости и уязвимости. Это рассказ о ней самой. Это может произойти с кем угодно. И вы не сможете этого скрыть. Можно делиться своей участью и болью с другими.

И публика хочет поделиться своей историей с нею самой. И это так чётко видно. Вся арена сейчас переживает вместе с Мари. Она протягивает вперед руки, и, похоже, она действительно принимает всю ту любовь, что награждает её собравшаяся публика. А я думаю о другом. Это щедрость, которой одаривает она свою публику. То, что она так щедро показывает людям в зале, как много они для неё значат.

Я действительно считаю, что её восторженные поклонники знают об этом.

Мике смотрит на Мари из-за кулис. Кажется, он также очарован этим моментом. Это просто великолепный вечер.

"Я чувствую себя таким гордым, когда вижу ее. Гордый совершенно по-другому, чем раньше. Мари дает так много надежды людям. Люди, которым действительно трудно, еще труднее, чем мы можем себе представить".

Но теперь гастрольная жизнь скоро закончится на некоторое время. Через два дня нужно будет лететь обратно в Швецию.

"Я рад, что мы едем домой", говорит Мике немного позже.

"Несмотря на то, что концертная жизнь это сплошь удовольствие, я всегда беспокоился о Мари. То, что у неё так мало сил, что что-то может с ней произойти. Это большое облегчение каждый раз, когда тур закончится и всё проходит хорошо. Как только мы возвращаемся домой, мы снова начинаем скучать по концертам. Беспокойство ждет нас даже дома".

Опасения четко описывают жизнь Мика - а также печаль, поскольку он пытается найти общий язык. Он описывает, как трудно сохранять ту эмоциональную составляющую жизни вкупе со страданиями, обрушившимися на его семью. Можно раз и навсегда закрыться в себе, но это имеет свою цену. Каждый рискует стать инвалидом на всю жизнь.

"Каждый день я пытаюсь смириться с нашей судьбой, но это так трудно. Жизнь это ведь не математика, где плюс и минус компенсируют друг друга. Радость не способна нейтрализовать печаль, но они живут рядом друг с другом".

Некоторые вещи вернулись, когда Мике описывает то, как он обнаружил, что помогло ему справиться с трудностями. Это стало рутиной. Повседневная жизнь с детьми, которые должны расти как все обычные дети, и что можно чувствовать себя комфортно, когда все остальное охвачено страхом и хаосом.

Второй стратегией стала позиция жить данным моментом: "Когда я почувствовал, что опасения убивают меня изнутри, я перестал смотреть вперед. Беспокойство ведь всегда ассоциируется с будущим. Я приучил себя жить настоящим, чтобы не беспокоиться с постоянным страхом за будущее. В настоящем уже слишком поздно, чтобы беспокоиться о чем-либо ещё". А настоящее это то, как оно есть на самом деле.

"Радость испытывая большую любовь превосходит то горе, когда Мари заболела. Это трагично, что мы были так молоды, когда всё произошло. Мари было 44, а мне было 45. Но счастье, которое мы испытывали раньше, никто не сможет отнять его у нас. И я так рад, что у нас есть наши дети и такие отношения. Мы вместе живем с повреждениями от лучевой терапии, которые затронули Мари. Сегодня так трудно понять и вспомнить, какой была жизнь раньше. Сейчас больше прошло совместных с Мари лет после болезни, чем до неё".

После концерта все участники собрались, как обычно, в раздевалке группы. Оскар разливает шампанское для всех, это стало его особой задачей во время тура. Как правило, Мари сейчас переживает о том, что случилось в течение вечера. То, что было хорошо, а что на самом деле не сработало. Но в центре внимания именно ощущение праздника. Все в группе пребывают в отличном настроении и эйфории, и должны обсудить с каждым прошедший концерт. Даже если с некоторыми может произойти порой неприятные моменты.

"Кристоффер и Пер повредили себе пальцы. Они били порой по струнам так сильно, что кончики пальцев теперь кровоточат. Оба они терпят эту боль," говорит Мари. Как это зачастую бывает, в этот вечер все поражены Мари. Ведь она - самый центральный человек во время тура. Прежде всего, на концерте она находится в центре всеобщего внимания. Но она также остается очень скрытым от публики человеком. Весь свет рамп направлен на нее на сцене. Но за кулисами она остается в тени.

"Я считаю, что каждый, у кого есть какая-либо степень инвалидности, понимает о чем я думаю", говорит Мари.

"Если вы испытываете трудности при ходьбе, сложности при чтении или любые иные трудности, это будет происходить с вами автоматически ", говорит Мари, когда мы говорим об этом.

Но это не является единственной трудностью жизни, на которую она указывает.

"Музыкальная индустрия часто означает мужскую индустрию", продолжает Мари. "Трудно сделать так, чтобы твой голос был услышан хотя бы изредка. Меня сводит с ума, когда я чувствую, что мужчины решают те или иные вопросы только друг с другом и обсуждают над моей головой".

Мари является центром Roxette, говорит Кристоффер Лундквист. Она является тем, кто дает Roxette крылья. Он соглашается, что в самой мужской, технической и бизнес-ориентированной музыкальной индустрии, она действительно не имеет тот вес и то место, которая она должна иметь.

"Она - очень эмоциональный человек. Открытый и легкоранимый. Вот, что является основой ее работы. Именно то, что публика знает и хочет. То, что затрагивает всех. Хотя иногда возникает ощущение, что человек с ее хрупкостью не очень вписывается в общее дело. Вместо этого, многие рассматривают её как слабого человека, про которого легко можно забыть и не услышать его мнения. Я считаю, что такие люди как она не всегда получают то уважение, которого они заслуживают. Чувствительность является её чертой характера, на чем основан успех Roxette. Нет ничего более важного, чем слушать и поддерживать её", говорит Кристоффер.

А такое проявление характера рассматривается как слабость, говорит Кристоффер, ведь она просто женщина. Кристофферу нравилось видеть, как Мари работала вместе с ним еще до того, как она заболела.

Она - как и многие другие женщины в музыкальной индустрии.

"Я продюсировал около ста дисков с музыкантами и исполнителями по всему миру, и повсюду все мужчины в этом бизнесе говорят над головами женщин-исполнительниц и музыкантов", продолжает он.

"Мой опыт показывает, что мужчины очень часто подходят к творческому процессу с чётким планом в голове - что они хотят, чего нужно добиться. Ничего плохого в этом нет. Но вот когда происходит что-то неожиданное, что может возникнуть что-то действительно хорошее, то подавляющее большинство мужчин боятся именно этого момента. Они считают, что теряют контроль и хотят вновь продолжать придерживаться намеченного плана. Их собственного плана. Женщины, с другой стороны, зачастую охвачены тем, что происходит в настоящее время, не думая о том, как это называется, к какому жанру та или иная песня принадлежит, или что внешний мир думает обо всём этом".

Именно поэтому Кристоффер предпочитает работать с женщинами.

"Я учил людей в мой первый год работы в качестве продюсера, а затем я полностью переучивался благодаря почти исключительно женщинам-исполнительницам в качестве своих учителей. И музыка становится всё более и более интересной в этом процессе. Я видел много разочарований среди женщин, что лишь немногие из них были в состоянии сделать то, что они сами хотели. Но я считаю, это потому, что всегда есть люди, которые имеют власть над тобой. Во всем завязаны компьютеры, магнитофоны, приборы, процессы записи, деньги, временные рамки, свобода действий. Есть много способов, чтобы взять под контроль, пока в это дело вовлечены люди, но это всегда говорит о контроле и власти. В организации всего этого стоят мужчины, даже в отношении Roxette. Наверное, просто потому что это настолько крупная и успешная группа, и что в нее вложено так много денег. Я думаю, что некоторые люди в организации чувствуют подсознательно разочарование, возможно даже гнев, так как они все зависят от Мари. Это почти как если бы её рассматривали в качестве единственной проблемы. Так было точно так же до того, как она заболела. Ошибка в области культуры, если вы спросите меня. На самом деле в этом не существует ошибки совсем".

Но это не только в музыкальном мире, что это, как это, говорит Кристоффер.

"Я часто обнаруживаю, что мужчины, как правило, боятся того, что вы не можете измерить, контролировать или планировать. Не в последнюю очередь они боятся собственных чувств. А на самом деле они боятся женщин. Это может показаться крайностью, но это, безусловно, мой опыт".

"Я буду вынуждена отказаться от дальнейших комментариев. Кристоффер так хорошо описал то, что я думаю обо всём этом," говорит Мари.

### Юршхольм, май 2015 года Время для тишины

РАССКАЗ МАРИ

ТЫ ЗНАЕШЬ, ХЕЛЕНА, я думаю, мы должны закончить книгу сейчас. Наступила весна, а я люблю весну, и мне нравится, что я снова дома. Запах черёмухи доносится из моего сада. Вскоре зацветёт сирень. Слышно , как поёт чёрный дрозд. Я прекрасно знаю этот голос, хотя я совсем не помню, как поют разные птицы. Но я всегда буду помнить, как звучит голос дрозда.

Я предпочитаю голос соловья. Он всегда звучит в середине мая и для меня это лучший признак весны. Я жду его каждую весну. Однажды, когда мне было особенно тяжело из-за болезни, я помню, как он прилетел и сел прямо на моем окне. Он просто прилетел ко мне, чтобы поприветствовать меня. Именно такое приветствие мне нужно было в тот момент.

Я особенно сильно люблю птиц. Так удивительно, просто слушать их и попытаться выяснить, что это за птица, чьё пение ты слышишь.

Когда мне было семнадцать, мой тогдашний парень Стефан и я отправились наблюдать за птицами, и я научилась тогда распознавать множество видов птиц. До того, как я заболела, я могла определить большинство их. Так больно терять такие знания. Порой память возвращается, как прозрение, но иногда я совсем ничего не помню.

Когда я была маленькой, природа была большим утешением для меня. Лучшее, что я знаю. Цветы. Я так обожаю цветы, как они раскрываются, как они пахнут, как они прекрасны. Я могу часами смотреть на букеты цветов. Я просто очарована ими. Белые розы. Они так замечательны, не так ли? Это самое красивое, что я когда-либо видела. До того, как я заболела, я знала названия большинства сортов роз. Теперь я этого не помню.

Мы наслаждались замечательными розами в саду, и у каждой из них было свое красивое название. Однажды ночью были заморозки и несколько роз погибло. У нас также была гигантская черёмуха, которую атаковала целая армия паразитов, из-за чего все листья и цветки опали. Это меня очень сильно расстроило. Но внезапно одной весной наша черемуха воскресла. Как же я обрадовалась тогда!

Смерть и жизнь. Жизнь и смерть. В природе это означает боль и радость. Это история самой жизни.

В нашем саду растёт большая, мощная липа. Этому дереву должно быть более ста лет. Я люблю быть рядом с этой липой, это дает мне силы. Деревья растут медленно и терпеливо. Они дают мне так много сил. Наблюдать за временами года благодаря деревьям, это настоящий дар.

Вот так я и живу. Лучше липа, чем Facebook. Чёрт его подери!

Это такой стресс, с которым люди постоянно сталкиваются в своей жизни, с их мобильными телефонами и компьютерами. Я считаю, что стресс разрушает мозг. Никто уже не общается друг с другом в реальной жизни.

Просто сядьте и поговорите, чтобы возник контакт между собеседниками, и я хочу донести эту мысль до людей. Что, уже никто на это совсем уже не способен? Дать возможность друг другу? Слушать и общаться, по-настоящему. Пер Гессле зачастую находится в цифровом мире, что означает, что он и я всё меньше и меньше общаемся друг с другом. Он живет в своем собственном пузыре. Раньше мы намного больше общались друг с другом, мы так много смеялись, это были настоящие сердечные отношения. Конечно же, на это найти время. Сейчас же мало кто уже общается друг с другом. Все просто полностью погружены в свои компьютеры.

Все, кроме меня, такое вот возникает ощущение.

Раньше, когда Оскар, Юсефин и Мике сидели за своими компьютерами дома, я сидела где-то и плакала, потому что я была совсем одна. Это вовсе не критика, они просто живут в мире, каким он выглядит сегодня. Но я чувствовала в себе такую безнадежность. Вы столкнётесь с этим, когда перестанете понимать цифровую составляющую современной жизни. Сейчас же я привыкла к ней и больше уже не испытываю тех ощущений.

Ну, только иногда.

Ну, вот я и снова плачу.

Мари, не плачь!

Порой я должна это сказать сама себе резко. На самом деле, я очень благодарна, даже если я часто плачу. Потому что я живу. У меня замечательный дом. Всё вокруг меня прекрасно. Дом - моя крепость, здесь я могу дышать, здесь я могу играть на пианино. Когда я дома, я гуляю и занимаюсь собой. Наслаждаюсь тем, что не боюсь вдруг упасть. Я точно знаю, что где расположено, и поэтому мне совсем не стыдно, если я вдруг наталкиваюсь на что-то в доме.

И я привыкла к одному из самых трудных составляющих моей нынешней жизни. Находиться в центре внимания и упасть в любой момент.

К сожалению, из-за моей ноги мне стало гораздо труднее нажимать на педаль, когда я играю на фортепиано. И всё же. Это так важно для меня продолжать писать песни. Я постоянно заучиваю их наизусть, но что касается нот - я просто сдалась бороться с ними давным-давно.

Сидеть с ручкой и бумагой и наблюдать, как всё происходит, это так интересно. Рисовать и писать. Прямо как сейчас, когда мне в голову пришло название для этой книги. И оно мне так сильно нравится, и это только моё и ничьё больше.

Иногда я записываю только одно слово в свой блокнот. Слово, которое очень много значит для меня. Как, например, "тишина". Я его записала на днях. Тишина это самое красивое слово, которое мне известно. Мир и спокойствие. То есть то, с чем мне приходится жить. Было чертовски тяжело жить раньше. Сумасшедший темп. Думаю, хорошо, что я старею сейчас. Чтобы увидеть жизнь по-другому. И чтобы в моей жизни воцарило спокойствие.

Тишина это прекрасное слово, которое означает спокойствие во всём.

Но теперь я покажу вам кое-что ещё...

Мари возвращается и приносит свою серую записную книжку. Она садится, наклоняется над ней, так чтобы никто не смог в неё заглянуть. Там записаны ее самые сокровенные строки. Те, на что уходит уйма времени, но это так важно для нее. Она записывает их карандашом, несколько строк на каждой странице.

Мари читает вслух одну из строк: Inez i det tysta (Инес в тишине).

Это вступление или название песни, которую я надеюсь, однажды запишу. Она будет называться "Инес в тишине" и она о моей матери. Она была всегда тихой и прожила так всю свою жизнь. Отец занимал всё пространство. Все мы пели и бегали. Мама была добрейшим человеком, чью жизнь терзала скучная работа на заводе. И когда она заболела, она не получила никакой помощи. Ей пришлось в одиночку бороться с болезнью, и ей так тяжело пришлось жить вместе с ней. Она была удивительным человеком. Я хочу ясно дать понять, о чем эта песня. Она так много значила для меня, и я хочу, чтобы эта песня разрушила ее молчание, дала бы ей голос.

Всё стало совсем не так как иначе уже на следующий день, когда я заболела. Я не могу больше беспокоиться из-за всего этого стресса. Выйти и начать выступать это также является фактором стресса, но это также и большая радость для меня. Просто роскошь.

Но я очень осторожно подхожу к этому вопросу, чтобы справиться с ситуацией. Должно быть не слишком много концертов в течение одной недели. И как можно больше отдыхать между ними.

В целом, сейчас всё намного спокойнее, чем было раньше. Я сплю по крайней мере полчаса в полдень. Делаю то, что могу, чтобы найти свой внутренний мир. Я научилась принимать что-то одно в один определенный момент.

Я стала гораздо больше бояться выходить на улицу самостоятельно. Это печально. Я даже больше не могу просто выйти погулять в своём собственном саду. Мне нужен кто-то, кто поможет мне идти, даже на короткие расстояния. Сейчас пришла весна, и если становится жарко, я хотела бы выйти и посидеть и насладиться солнцем. Я так люблю теплую погоду.

Ужасно грустно жить с такой длинной шведской зимой. Я так быстро замерзаю. Этой зимой мы праздновали Рождество у себя дома в Швеции. Я больше никогда не буду делать этого снова. Рождественская ель - такая скукота! И я ненавижу темноту. В следующем году я хочу снова отправиться туда, где будет тепло. Я так благодарна, что могу порой навещать наш дом в Испании. Хоть во время Рождества температура не поднимается выше 15 градусов по Цельсию в Испании, и всё же это, безусловно, яркое время.

Времени осталось так мало. У нас есть только одна жизнь, почему мы должны сидеть в темноте и уставиться в темноту?

Я выжила. Я поняла, что моя нога может отказать в любой день. Всё может произойти. Но также я знаю, что жизнь может творить чудеса.

Кто бы мог подумать, что я снова буду выступать на сцене?

Ну, ладно, я больше не выступаю стоя.

Но я сижу на сцене.

Пою и общаюсь с залом. Это на самом деле чудо, мне так кажется, по крайней мере.

Когда моя нога перестала работать, это был для меня удар. Как будто страдания никогда не закончатся, что это что-то новое, что происходит все время. И я с этим живу. Они никогда не закончатся, эти трудности жизни. Не могу жить без боли.

Пока ещё не могу.

Фрагменты счастья сверкают внезапно как алмазы в гравии. И сегодня я научилась радоваться малому.

Луч солнца. Листья на деревьях. Ливерный сэндвич.

Наконец-то я чувствую, что смирилась с тем, что вынуждена жить с отрицательными проявлениями лучевой терапии. Чему быть, того не миновать.

Я потеряла так много лет из-за своей болезни. Кроме этого, это еще и печаль из-за возраста. Но каждый день я думаю, что я благодарна тому, что сижу здесь.

И я всё ещё могу петь.

Вот что я могу. Единственное, что я действительно делаю хорошо.

Ну, есть ещё кое-что. Поддержание порядка на кухне - ха-ха!

Когда я записала свой альбом "Den ständiga resan", в нем есть песня под названием "Tid för tystnad (Время для тишины)".

Det är inte så mycket jag begär
Я ведь не так многого прошу
Vi ses så sällan är nästan alltid isär
Мы видимся так редко и почти всегда мы порознь
De få stunder när du är här
В те немногие моменты, когда ты рядом
När vi lär oss leva
Когда мы учимся жить
och känna oss som vi är
и кажется, что мы снова здесь
Vi har fått börja om
Мы должны начать всё сначала
så många gånger om igen
столько раз, снова
om igen
и снова
Om vi bara får tid för tystnad
Если бы у нас было только время для тишины
När vi ser och hör och lyssnar
Тогда бы мы видели и слышали и слушали
Ge oss tid för tystnad
Дайте нам время, чтобы помолчать
När vår samhörighet lyssnar
Когда бы наше чувство единства услышало
Vi har valt ett liv att leva i
Мы выбрали жизнь, чтобы жить каждый своей жизнью
som kostar mod och all vår energi
Это стоит мужества и всей нашей энергии
Men jag tror det finns en plats för oss
Но я думаю, что есть место для нас
och för att komma dit
и чтобы попасть туда
måste tiden bära oss
Время должно унести нас туда

Я то же самое чувствую и сейчас. У меня должно быть время для тишины.

Должно же быть время в жизни на тишину.

Вот же ж черт, как много стресса в нашей жизни. Все вокруг бегают и носятся. Иногда я думаю, что это было бы такое облегчение избавиться от него. Даже если меня поймают в клетку. Мне бы пришлось избавиться от некоторых моментов в жизни. Как, например, совершать покупки. Я не могу этого сделать сейчас. Сейчас, перед стартом тура, ко мне домой приезжает стилист с одеждой. Я выбираю иные пути. И по-своему это приятно делать сейчас, а не как прежде самой обо всем этом заботиться. Болезнь стала трагедией в моей жизни, но есть в этом и свои хорошие моменты. Я научилась отбирать и ценить.

Что важно в жизни?

Блин, ну не делать же покупки в торговом центре NК!

Жизнь это нечто то, что отличается от стресса беспокоиться по пустякам. Я вынуждена говорить нет многому в нынешней жизни, что может вам показаться простой чепухой. Бывают дни, когда я чувствую себя особенно сильной благодаря тому, через что мне пришлось пройти. Я научилась распознавать, что является важным. То, о чем ты должен беспокоиться и то, что является просто пустой тратой времени.

Тринадцать лет моей жизни прошли под знаком траура и печали. Но я на самом деле никогда не сдавалась, хотя я была настолько огорчена, и мне было ужасно грустно. Я всегда работала над своей творческой составляющей. Рисовала, сочиняла, пела.

Я сажусь. Записываю несколько строк. Возясь с тем, как должна выглядеть та или иная строка. Стираю ластиком и снова начинаю записывать слова. Пытаюсь подобрать нужные слова. Я не успокоюсь, пока не буду довольной результатом. Строка должна быть красивой и в ней должен быть смысл. Обычно это занимает очень много времени, чтобы добиться желаемого. Некоторые могут принимать это как должное - возможность написать четко и правильно и понять, что они написали.

Но для меня это самое большое счастье на земле, когда я сажусь с карандашом и бумагой.

Возможность выразить себя так, как ты можешь это сделать - намного важнее, чем всё остальное. Это и возможность поддерживать любовь к жизни, всё, с чем вы сталкиваетесь, и независимо какой может быть ваша судьба.

### Послесловие

РАЗГАР ЛЕТА В ШВЕЦИИ. Дождь льёт как из ведра. В крышу постройки, расположенной снаружи музея морской истории, и которая служит Мари ложей, колотит дождь, и это ещё мягко сказано. Гром гремит всё чаще. В большом саду музея 13 000 человек терпеливо стоят под зонтами и дождевиками и ждут.

Мари переживает.

”Все эти бедные люди из публики. Что же делать? Они ведь насквозь промокнут”.

А что будут делать она сама и группа? Пусть над уличной сценой и есть крыша, ветер дует так, что дождь всё равно будет её заливать.

Визажист Оса Эльмгрен утешает. Всё будет хорошо. А дождь может даже придаст концерту настроение. Что-то вроде единения смельчаков.

В остальном, на лицах части членов группы читается усталость. Возможно, это всё спёртый воздух в служебных постройках. Или, может быть, усталость связана с тем, что подходит к концу одна из частей тура, приуроченного к тридцатилетию Roxette. Тура, который стартовал в России в ноябре 2014 года, и в ходе которого уже отыграны 57 из 62 запланированных в Европе концертов. Теперь осталось всего четыре выступления, в Рэтвике, что расположен в Даларне, и потом на Фарерских островах, в Финляндии и Норвегии. Но после наступления нового года, опять будет пора собираться в дорогу. В январе 2016 тур продолжится в Южной Африке, а позднее, уже в апреле, в Южной Америке.

Когда Кристоффер Лундквист и Деа Нурберг приходят к Мари на распевку, Мари и Кристоффер говорят о том, что ощущают одно и тоже. Что с нами происходит? Мы никогда раньше не чувствовали себя такими уставшими.

Но нужно просто начать. Мари поворачивается к Дее, и они начинают распеваться. Сначала это звучит так, как будто они мчатся на американских горках, потом слышится ш-ш-ш… я-я … хей-хей … хой хой …Ура! …на-на…ла-ла…

И, в конце концов, раздается: ”What’s the time…”

Мари поет вступление к песне ”Spending My Time”.

”Глубокий вдох!”, говорит Деа, когда Мари кажется, что ей становится сложно долго держать высокую ноту.

И Мари делает глубокий вдох. Для песни. Для выступления. Подъезжает автомобиль, чтобы по дождю подвезти её, Пера и Боссе Юханссона ко входу на сцену. Пока они садятся в машину, Пер говорит Мари ”Сейчас мы зададим им в Стокгольме жару!”

И они улыбаются друг другу под зонтиками.

И концерт проходит так, как предсказала Оса Эльмгрен. Какое-то особое единение. Дождь идёт такой силы, что все вынуждены сдаться и капитулировать перед этими ливневыми потоками. Кто-то из команды выбегает, чтобы в перерыве между песнями сгрести воду вниз. Пер широко улыбается, а Кристоффер упорно топает ногами, да так, что от них отлетают брызги.

Голос Мари перекрикивает шум ливня.

Hold on tight, you know she’s a little bit dangerous
Держись крепче, знаешь, она немного опасна
She’s got what it takes to make ends meet
У неё есть то, что нужно, чтобы жить в достатке
The eyes of a lover that hit like heat
У неё глаза любви, что обдают тебя жарой
You know she’s a little bit dangerous…
Знаешь, она немного опасна…

Когда я слышу, как Мари поёт ”Dangerous”, то я думаю о том, что она рассказывала мне ранее. Что когда после последней операции на мозге ей было как никогда трудно говорить и подбирать нужные слова, то мелодия этой песни была первой, которая ей вспомнилась. Она напевала её без слов, снова и снова. Так, в конце концов, к ней вернулись слова и сама песня.

Когда другие способы выражения были утеряны, музыка осталась. Она построила мостик к словам, а слова стали песней.

Музыка и пение всегда были в жизни Мари как источник сил и утешения. О чем бы мы ни говорили, о радости и печали в детстве, об успехах, одиночестве, борьбе и желании после болезни всё вспомнить, именно пение всегда было той рукой, за которую, идя по жизни, она держалась.

И она не отпустит её никогда!

### Дискография

АЛЬБОМ (ПРОШЛОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО)

MaMas Barn: Barn som barn – 1982

СИНГЛЫ (ПРОШЛОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО)

Strul: ”Ki-i-ai-oo” – 1981

MaMas Barn: ”Mammas barn” – 1982

АЛЬБОМЫ (СОЛЬНЫЕ РАБОТЫ)

Het vind – 1984

Den sjunde vågen – 1985

Efter stormen – 1987

Den ständiga resan – 1992

I en tid som vår – 1996

The Change – 2004

Min bäste vän – 2006

Nu! – 2013

СБОРНИКИ (СОЛЬНЫЕ РАБОТЫ)

Äntligen Marie Fredrikssons bästa 1984–2000 – 2000

Kärlekens guld – 2002 (включает в себя пять первых сольных альбомов и концертный альбом ”Äntligen Marie Fredriksson Live!”)

Tid för tystnad – 2007

СИНГЛЫ (СОЛЬНЫЕ РАБОТЫ)

”Ännu doftar kärlek” – 1984

”Het vind” – 1984

”Den bästa dagen” – 1985

”Silver i din hand” – 1985

”Efter stormen” – 1987

”Sparvöga” – 1989

”Så länge det lyser mittemot” – 1992

”Mellan sommar och höst” – 1993

”Tro” – 1996

”I en tid som vår” – 1996

”Ber bara en gång” – 1997

”Äntligen” – 2000

”Det som var nu” (дуэт с Патриком Исакссоном) – 2000

”2:nd Chance” – 2004

”All About You” – 2004

”A Table in the Sun” – 2004

”Sommaräng” – 2006

”Ingen kommer undan politiken” (Complainte pour Ste. Catherine) (промо-сингл) – 2006

”Ordet är farväl” – 2007

”Där du andas” – 2008

”Where Your Love Lives” – 2008 (англоязычная версия песни ”Där du andas”)

”Kom vila hos mig” – 2013

”Sista sommarens vals” – 2013

”Det är nu!” – 2014

АЛЬБОМЫ (ROXETTE)

Pearls of Passion – 1986

Look Sharp! – 1988

Joyride – 1991

Tourism – 1992

Crash! Boom! Bang! – 1994

Have a Nice Day – 1999

Room Service – 2001

Charm School – 2011

Travelling – 2012

РЕМИКС-АЛЬБОМ (ROXETTE)

Dance Passion – The Remix Album – 1987

СБОРНИКИ (ROXETTE)

Rarities – 1995

Don’t Bore Us – Get to the Chorus! (Roxette’s Greatest Hits) – 1995

Baladas en Español – 1996

The Ballad Hits – 2002

The Pop Hits – 2003

A Collection of Roxette Hits (Their 20 Greatest Songs!) – 2006

The Rox Box / Roxette 86–06 – 2006

XXX – The 30 Biggest Hits – 2014

The Roxbox! (A Collection of Roxette’s Greatest Songs) – 2015

КОНЦЕРТНЫЙ АЛЬБОМ (ROXETTE)

Live: Travelling the World – 2013

СИНГЛЫ (ROXETTE)

”Neverending Love” – 1986

”Goodbye to You” – 1986

”Soul Deep” – 1987

”I Want You” (вместе с группой Ratata и Эвой Дальгрен) – 1987

”It Must Have Been Love (Christmas for the Broken Hearted)” – 1987

”Dressed for Success” – 1988

”I Call Your Name” – 1988

”Chances” – 1988

”Listen to Your Heart” – 1988

”The Look” – 1989

”Dangerous” – 1989

”It Must Have Been Love” – 1990

”Joyride” – 1991

”Fading Like a Flower (Every Time You Leave)” – 1991

”The Big L.” – 1991

”Spending My Time” – 1991

”Church of Your Heart” – 1992

”How Do You Do!” – 1992

”Queen of Rain” – 1992

”Fingertips ’93” – 1993

”Almost Unreal” – 1993

”Sleeping in My Car” – 1994

”Crash! Boom! Bang!” – 1994

”Fireworks” – 1994

”Run to You” – 1994

”Vulnerable” – 1995

”The Look (’95 remix)” – 1995

”You Don’t Understand Me” – 1995

”June Afternoon” – 1996

”She Doesn’t Live Here Anymore” – 1996

”Un Día Sin Ti” – 1996

”No Sé Si Es Amor” – 1997

”Wish I Could Fly” – 1999

”Anyone” – 1999

”Stars” – 1999

”Salvation” – 1999

”The Centre of the Heart (Is a Suburb to the Brain)” – 2001

”Real Sugar” – 2001

”Milk and Toast and Honey” – 2001

”A Thing About You” – 2002

”Opportunity Nox” – 2003

”One Wish” – 2006

”Reveal” – 2007

”She’s Got Nothing On (But the Radio)” – 2011

”Speak to Me” – 2011

”Way Out” – 2011

”It’s Possible” – 2012

”The Sweet Hello, the Sad Goodbye” – 2012

### Песни, ставшие очень важными в жизни Мари

"I'm A Believer" The Monkees - Я смотрела телесериал с участием the Monkees когда была ребёнком. Я очень много думала об ударнике Мике Доленсе. Это телесериал стал дуновением большого мира.

"Valleri" The Monkees - Первый сингл, который я купила.

"Nights in White Satin" The Moody Blues - Тина и я обе плакали, когда услышали эту песню в первый раз. Мы считали, что это самая красивая песня, которую мы когда-либо слышали.

"Everything I Own" Bread - Еще одна песня, под которую я с Тиной сидела и плакала из-за её красоты.

"To Love Somebody" Bee Gees - Так приятно слышать их вокальные гармонии. Я становлюсь такой счастливой.

"No Milk Today" Herman's Hermits - Ещё одна из наших с Тиной любимых песен. Мы сразу же её полюбили!

"I Never Loved a Man (The Way I Love You)" Aretha Franklin - Эта песня очень сильно повлияла на меня. Я её очень часто пела для себя самой. Я также её использую, когда распеваюсь. Многозначительная песня.

"Revolution" The Beatles

"Helter Skelter" The Beatles

"I Want You (She's So Heavy)" The Beatles - Моё сердце разбилось, когда я впервые увидела группу the Beatles по телевизору. Они исполняли "She Loves You" и тогда мне было совсем немного лет. Три песни, которые я выбрала, отображают их шероховатую сторону, которая мне запала в душу. Мне нравился Джордж Харрисон.

"Paint It Black" The Rolling Stones - Я начала их слушать в то же самое время, что и the Beatles. И я очень много о них думала, они отображали мои две абсолютно разные стороны души, тихую и зажигательную. Я чувствую себя как дома, когда слышу их жесткий стиль.

"Lookin 'Out My Back Door" Creedence Clearwater Revival - Я обожаю голос Джона Фогерти. Creedence создали так много хороших песен, что это почти нереально выбрать какую-то одну.

"You Really Got Me" Kinks - Какая потрясающая песня! Недавно я повстречалась с Рэем Дэвисом. Он пытался со мной пообщаться, но я его попросту не замечала из-за проблем со зрением пока не стало слишком поздно. Как печально!

"Pinball Wizard" The Who - Песня навсегда западает вам в душу. Мне понравился этот жесткий модный стиль, но я долго не могла отважиться попробовать сделать что-то в этом духе. Только много лет спустя я решилась на подобное.

"Get Up (I Feel Like Being a) Sex Machine" James Brown - Я почти упала в обморок, когда услышала эту песню. Когда мне было 12 лет, мы пошли на мою первую в жизни дискотеку. Она проходила в городке Клиппан. Я ничего подобного не слышала доселе. Она просто запала мне в душу. Я была самой счастливой в тот момент.

"Purple Haze" Jimi Hendrix - Он был самым потрясающим, когда я была ребёнком. Я полюбила его музыку, его позы и его костюмы. Он служил примером, иконой для меня. Мне было жутко грустно, когда он умер.

"Här kommer natten" Pugh Rogefeldt - Он очень многое значит для меня. Я ходила на концерт Пуга, когда он выступал в Хальмстаде. Затем он побрил на лысо голову и считала, что он выглядит просто сногсшибательно. Мне очень нравилось, как он выглядел. Позже мы с ним вместе пели вместе.

"Guldgruva" Pugh Rogefeldt - Я по-своему интерпретировала эту песню на своем альбоме "Min bäste vän" в 2006 году.

"Din bäste vän" John Holm - Это моя самая любимая песня у Йона Хольма. Я также перепела её на своем альбоме "Min bäste vän". Я была на бэк-вокале и основном вокале на альбоме Йона Хольма "Verklighetens afton", вышедшего в 1988 году. Это очень для меня многое значит. Йон писал потрясающие тексты песен.

"Tin Soldier" The Small Faces - Восхитительная песня, благодаря которой я познакомилась с Пером Гессле. Мы оба считали, что это одна из самых лучших песен, которую мы когда-либо слышали.

"Blue" Joni Mitchell - Джони Митчелл всегда была для меня той самой певицей, у которой я черпала вдохновение. И эта песня, возможно, является самой любимой в её творчестве. Мне ещё нравится её манера как она держит гитару. Все струны настроены на определенный аккорд, обычно говорят, что так играется более открыто.

"Big Yellow Taxi" Joni Mitchell - Это моя вторая из самых любимых песен в исполнении Джони Митчелл. Она является тем, кто сделал меня такой, какой я есть, Джими Хендрикс стал вторым. Два абсолютно разных исполнителя, как Близнецы, кем я и являюсь!

"Dream a Little Dream of Me" The Mamas & the Papas - «Мама» Касс Эллиот обладает потрясающей манерой пения.

"As Time Goes By" Billie Holiday

"Strange Fruit," Billie Holiday - Когда я была молодой, я часто слушала джаз. Я покупала старые синглы, в том числе и Билли Холидей. Ох, как много же я её слушала тогда.

"All of Me" Ella Fitzgerald - Она была абсолютно восхитительной в импровизации. Я выучила наизусть ее манеру исполнения этой песни.

"Blackberry Way" The Move - Фантастическая песня, такая красивая!

"Get It On" T. Rex - Я обожаю все, что исполняла группа T. Rex, но эта песня моя самая любимая.

"Everyday" Slade - Эта песня стала самой первой балладой, которую я услышала в исполнении Slade. Было здорово слышать, как её поёт Нодди Холдер.

"All the Young Dudes" Mott the Hoople - Иэн Хантер обладает таким особым голосом, а ещё я считала его таким крутым с его черными очками.

"I'm Not in Love" 10cc - Я впервые услышала эту песню на Радио Люксембург и просто сошла от неё с ума.

"You've Got a Friend" Carole King - Невероятно красивый текст и очень особенный голос.

"Without You" Harry Nilsson - Вот это голос!

"Dreamer" Supertramp - В тот вечер, когда я отправилась на концерт группы Supertramp, я повстречала мою первую любовь Стефана.

"Owner of a Lonely Heart" Yes - Мне всегда нравилась группа Yes, и я купила много из их записей. В основном, это были инструментальные и экспериментальные вещи. Это их хит, который мне очень сильно нравится. Их певца зовут Джон Андерсон.

"Mr. Blue Sky "ELO - Благодаря этой песне у меня осталось очень много воспоминаний. Они всегда преподносили свои песни в невероятно новой манере, когда они выступали. Какие аранжировки песен они создавали, они делали всегда по-своему.

"All I Wanna Do" Sheryl Crow - У неё свой собственный жёсткий стиль. Я действительно её обожаю.

"Stone Me Into The Groove" Atomic Swing - Я дико обожала эту песню, когда она была выпущена. Никлас Фриск поёт так потрясающе здорово. Я бы очень хотела с ним что-нибудь однажды спеть вместе.

"I Do not Know What It Is" Rufus Wainwright - Мой очень хороший друг познакомил меня с музыкой Руфуса Уэйнрайта. В один момент я поняла, какой же он невероятно потрясающий исполнитель. Мой друг умер, когда был моложе, чем я сейчас. Поэтому сейчас я почти не могу слушать эту песню, потому что она такая грустная. Но она действительно очень хорошая!

"Nocturne in E Flat Major" Chopin - Я люблю слушать классическую музыку, исполняемую на фортепиано.